— Это что, солянка?! — Витька поставил тарелку на стол с таким грохотом, что ложка подпрыгнула и улетела на пол. — Нет, ты мне скажи — это солянка или помои с претензией?
Надя не обернулась. Стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле, и плечи у неё были такие ровные, такие спокойные, что Витька аж зубами скрипнул.
— Я спрашиваю!
— Я слышу, — сказала она, не оборачиваясь.
— Ну и?
— Солянка.
Витька потянул носом. Пахло действительно солянкой — кисло, мясисто, с дымком от поджаренных томатов. Но что-то было не так. Что-то принципиально, категорически не так.
— У мамы так не пахло.
Вот тут Надя обернулась. Медленно, с деревянной ложкой в руке, с которой капало прямо на линолеум.
— Прости?
— У мамы. Пахло. По-другому, — произнёс он по слогам, как будто объяснял ребёнку таблицу умножения. — Там был дух. Понимаешь? Дух. А тут просто запах еды.
— Витя, — сказала Надя очень тихо, — ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Она положила ложку на подставку. Аккуратно. Потом взяла со стола его тарелку, понесла к плите.
— Ты что делаешь? — насторожился он.
— Добавляю дух.
— Надь, я не шуткую.
— И я, — она зачерпнула из кастрюли, поставила тарелку обратно. — Ешь.
Витька смотрел на тарелку. Тарелка была полна. Пахла хорошо. Но это была не мамина солянка, и он это знал так же точно, как знал свой размер обуви или то, что в левом кармане всегда лежит мятый чек из магазина.
Маму похоронили три месяца назад. И с тех пор каждое воскресенье Надя варила солянку.
Каждое воскресенье он находил, что не так.
— В прошлый раз ты говорил, что мало маслин, — сказала Надя, садясь напротив с кружкой чая. — Я положила больше.
— Много маслин тоже плохо.
— Витя.
— Что — Витя?
— Ты вообще ешь?
Он взял ложку. Поднёс ко рту. Бульон был насыщенный, чуть кисловатый, с лимоном и чем-то ещё — чем-то, что он не мог назвать, но что точно было правильным.
Это его почему-то разозлило ещё больше.
— Нормально, — сказал он.
— Нормально — это хорошо или плохо?
— Это нормально.
Надя смотрела на него поверх кружки. У неё были тёмные круги под глазами — он это заметил только сейчас, почему-то. Она сегодня встала раньше него. Он слышал, как она гремит на кухне, ещё когда было темно.
— Ты с шести утра её варила? — спросил он вдруг.
— С пяти.
— Зачем?
— Мясо надо томить долго. Твоя мама говорила — минимум три часа на маленьком огне.
Витька опустил ложку.
— Ты с ней говорила про солянку?
— Она мне записала рецепт. — Надя встала, открыла ящик стола, достала сложенный вчетверо листок. Положила перед ним. — Вот. Её почерк.
Витька смотрел на листок и не брал его. Почерк был знакомый — круглые буквы, буква «д» с хвостиком, который уходил вниз и чуть влево. Мама так писала всегда. Списки покупок. Поздравительные открытки. Его имя на бутербродах в школу — просто «Витя», синей ручкой на бумажном пакете.
— Когда она тебе это дала? — спросил он.
— За две недели до... — Надя не договорила. — Она позвонила. Сказала, что хочет, чтобы я умела. Чтобы у тебя было воскресенье.
Витька встал из-за стола. Подошёл к окну. За окном был март — серый, мокрый, с грязными сугробами вдоль дороги.
— Она знала, что...
— Не знаю. Может, чувствовала. Старики чувствуют.
Он молчал долго. Надя не торопила.
— Там написано про капусту квашеную? — спросил он наконец.
— Две ложки. Без рассола — рассол отдельно, в конце, по вкусу.
— Она всегда клала с рассолом сразу.
— Я знаю. Она так и написала. Говорит — в рецепте так, а я всегда нарушаю, потому что так вкуснее.
Витька коротко выдохнул. Почти засмеялся. Не засмеялся.
— Это на неё похоже.
— Очень, — согласилась Надя тихо.
Он обернулся. Она сидела с кружкой, смотрела на него — не жалостливо, не осторожно, а просто. Как смотрят на человека, которого знают давно и которому не надо объяснять, что сейчас происходит.
— Я съем, — сказал он.
— Я знаю.
Он сел. Взял ложку. Первая ложка была просто горячей. Вторая — кислой, правильно кислой. На третьей он почувствовал то самое — не дух, нет, он наврал про дух, просто не знал, как назвать. Это было что-то тёплое, что поднималось от тарелки и было больше, чем запах.
— Надь.
— Что?
— Я веду себя как последний...
— Да, — сказала она просто.
— Ты могла бы не соглашаться так быстро.
— Могла бы, — согласилась она, и в голосе был смех, который она не дала выйти наружу.
Витька ел. За окном капало с карниза. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Она тебе ещё что-нибудь говорила? — спросил он, не поднимая глаз от тарелки.
Пауза. Небольшая, но такая, что он поднял глаза.
— Говорила, — сказала Надя.
— Что?
— Что ты после неё будешь злиться. Не специально. Просто так бывает — человек уходит, а злость остаётся, и ей надо куда-то деться.
Витька поставил ложку.
— И ты... всё это время...
— Я знала, да.
— И молчала?
— А что говорить? — она пожала плечом. — Ты бы не поверил. Надо было просто варить солянку.
Он смотрел на неё. На тёмные круги под глазами. На руки, которые с пяти утра держали деревянную ложку.
— Она тебя попросила за мной смотреть?
— Нет. Она попросила меня за собой смотреть. Сказала: ты сильная, но не перестарайся.
Витька долго молчал.
— Умная была женщина, — сказал он наконец.
— Фантастически умная, — кивнула Надя, и голос у неё чуть дрогнул на последнем слоге.
Он встал, обошёл стол, сел рядом — не напротив, а рядом — и больше ничего не сказал. Просто сидел. Тарелка остывала. Надя держала кружку двумя руками.
За окном март капал с карниза.
И это было что-то вроде воскресенья. Настоящего.