РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Май вступил в свои права — теплый, цветущий, радостный.
Сады стояли в белом убранстве, яблони и вишни осыпали землю лепестками, и в воздухе стоял такой густой сладкий запах, что кружилась голова.
Пчелы гудели над цветами, шмели важно перелетали с бутона на бутон, и жизнь казалась такой мирной, такой благодатной, что верилось: все будет хорошо.
Дарья поднялась затемно, как всегда.
Солнце только начинало золотить верхушки берез за огородом, роса тяжело лежала на траве, и пахло так свежо, так чисто, что хотелось петь. Она подоила Зорьку, задала курам корма, набрала в подол яиц — целых девять, богато! — и пошла в избу.
Свекровь уже не спала.
Сидела у окна, глядела на улицу, на просыпающуюся деревню. Марфа Игнатьевна после зимы совсем окрепла, ходила бодро, хоть и с клюкой, и ворчала по-прежнему.
— Дарья, — окликнула она. — Ты глянь, никак Фекла к нам топает.
Дарья выглянула в окно.
По тропинке, меж цветущих кустов сирени, шла Фекла.
В руках — узелок, на голове — светлый платок, сама нарядная, в красной юбке. Шла быстро, размашисто, как всегда.
— Чего это она спозаранку? — проворчала свекровь. — Не случилось ли чего?
Дарья вышла на крыльцо встречать. Фекла уже подходила к калитке, улыбалась во весь рот.
— Дарья! Здорово! — крикнула еще издали. — С добрым утром!
— Здорово, — Дарья открыла калитку. — Проходи. С чем пожаловала?
Фекла вошла во двор, огляделась, подошла к крыльцу.
— Я к тебе с делом, — сказала, понизив голос. — И к Марфе Игнатьевне.
— Заходи в избу, — Дарья посторонилась.
В избе Фекла поздоровалась со свекровью, присела к столу, развязала узелок.
Там оказались пироги — румяные, пышные, с капустой и с яйцом.
— Вот, — сказала Фекла. — Напекла с утра, дай, думаю, Дарью угощу. А заодно и дело скажу.
— Говори, — свекровь прищурилась.
Фекла помялась, потом выпалила:
— Я свахой хочу побыть.
Дарья замерла с чашкой в руках. Свекровь подняла брови.
— Это кого же сватать собралась? — спросила она.
— Дарью, — Фекла повернулась к ней. — Ты, Дарья, не серчай. Я по-доброму. Есть у меня на примете человек.
Хороший человек, надежный. Вдовец, как и ты. Детей двое, но они уже большие, не обуза. Своим хозяйством живет, не бедно. И непьющий.
Дарья побледнела. Чашка в руках дрогнула, она поставила ее на стол.
— Какой еще вдовец? — спросила тихо.
— А Петр Кузьмин, — Фекла оживилась. — С хутора, что за лесом. Ты его знаешь, наверно.
Мужик степенный, серьезный. Жена у него два года как померла, мается один. А тут я ему про тебя рассказала. Он и заинтересовался. Грит, пусть придет, поглядим.
Дарья молчала, опустив глаза. Свекровь смотрела на нее, потом перевела взгляд на Феклу.
— А с чего это ты, Фекла, за Дарьину судьбу так радеешь? — спросила она с подозрением.
Фекла вспыхнула, но виду не подала.
— А с того, Марфа Игнатьевна, — сказала она с достоинством,
— что мы не чужие люди. Алеша с моим Степкой друзья были.
И я Дарье добра желаю. Не век же ей вдоветь. Молодая, красивая, чего добру пропадать?
Свекровь хмыкнула, но промолчала.
— Приходи сегодня вечером к нам, — Фекла повернулась к Дарье. — Посидим, поговорим. Петр придет. Ты погляди на него, а он на тебя. Может, и сойдетесь.
Дарья подняла глаза. В них была тоска.
— Не хочу я, Фекла, — сказала она тихо. — Не надо мне никого.
— Глупости говоришь, — Фекла нахмурилась. — Тебе сколько лет? Двадцать второй? Вся жизнь впереди. Аль век вековать со свекровкой?
— А что, — подала голос свекровь. — Со мной плохо?
— Да не плохо, Марфа Игнатьевна, — Фекла замахала руками. — Хорошо, конечно. Но бабе без мужика нельзя. Это как изба без печи.
Свекровь поджала губы, но спорить не стала.
— Приходи, Дарья, — Фекла встала, собрала узелок. — Вечером, как стемнеет. Не обижай меня. Я ж от чистого сердца.
Она ушла, оставив после себя запах пирогов и смуту. Дарья сидела за столом, смотрела в одну точку. Свекровь молчала, поглядывала на нее.
— Пойдешь? — спросила наконец.
— Не знаю, — тихо ответила Дарья.
— А чего не знать? — старуха вздохнула. — Сходи. Погляди. Может, и вправду судьба.
Петр Кузьмин — мужик известный, хозяйственный.
Не чета некоторым...
Она не договорила, но Дарья поняла. Не чета Степану.
Весь день Дарья ходила сама не своя. Делала все по хозяйству, а мысли кружились, как те лепестки яблонь за окном.
Идти? Не идти? Фекла, конечно, добра желает. Только от этой доброты еще горше.
К вечеру она так и не решила. Сидела на крыльце, смотрела на закат.
Солнце садилось за лесом огромное, красное, облака горели алым золотом.
Теплынь стояла, пахло сиренью и молодой травой. Где-то вдали заливался соловей — пробовал голос, разгонялся.
— Дарья, — позвала свекровь из избы. — Иди собирайся. Провожу тебя до Гореловых.
— Я сама, — отозвалась Дарья.
— Сама, сама, — проворчала старуха. — Темнеет уже. Вместе пойдем.
Она вышла на крыльцо, оглядела невестку. Дарья была в простом сарафане, светлом платке, безо всяких украшений.
— Ты хоть приоденься, — сказала свекровь. — Не в огород идешь.
— Не надо мне, — Дарья покачала головой. — Какая есть.
— Ну, как знаешь, — старуха вздохнула. — Пошли.
Пошли через деревню. Солнце уже село, но было светло — майские сумерки долгие, прозрачные.
Пахло цветущими садами, вечерней сыростью.
Где-то мычали коровы, перекликались бабы. Жизнь текла своим чередом.
У Гореловых горел свет в окнах. На крыльце стояла Фекла, ждала. Увидела Дарью, заулыбалась, замахала.
— А я уж думала, не придешь! — закричала. — Заходи, заходи!
Марфа Игнатьевна остановилась у калитки.
— Я пойду, — сказала. — Ты там это... недолго. Я ждать буду.
— Хорошо, матушка, — Дарья поцеловала ее в щеку и вошла во двор.
В горнице у Гореловых было прибрано, пахло пирогами и чисто вымытыми полами.
За столом сидел мужик — крупный, плечистый, с окладистой русой бородой. Увидел Дарью, встал, поклонился.
— Здравствуйте, Дарья, — сказал басом. — Петром зовут.
— Здравствуйте, — тихо ответила Дарья.
— Садитесь, садитесь, — засуетилась Фекла. — Чего стоять?
Дарья села за стол, напротив Петра. Он смотрел на нее открыто, доброжелательно, но без той жадности, к которой она привыкла у Степана. Просто смотрел, оценивал.
— Чай будете? — Фекла загремела посудой.
— Давай чай, — Петр кивнул. — А вы, Дарья, не стесняйтесь. Я человек простой.
Дарья подняла глаза.
Лицо у Петра было спокойное, уверенное, глаза светлые, умные. Руки большие, в мозолях — работящие. Лет тридцати пяти, не больше.
— Вы давно вдовцом? — спросила Дарья, чтоб что-то спросить.
— Два года, — Петр вздохнул. — Жена моя в родах померла. Ребенок тоже. Так и остался один с двумя.
— Тяжело, — сказала Дарья.
— Тяжело, — согласился он. — Но жить надо. Детей растить.
Фекла поставила на стол чайник, пироги, варенье.
— Вы поговорите, поговорите, — затараторила она. — А я сейчас, я на минуточку.
Она выскочила в сени, прикрыв дверь. В горнице стало тихо. Дарья смотрела в стол, Петр на нее.
— Я про вас слышал, — сказал он. — Фекла рассказывала. И от других тоже. Хорошая вы, говорят, хозяйка. И собой красивая.
Дарья покраснела.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— А чего вы одна-то? — спросил Петр. — Молодая, видная. Неужели никто не сватался?
Дарья подняла глаза.
— Сватались, — сказала. — Да не по мне.
— Понимаю, — Петр кивнул. — Сердцу не прикажешь. Я вот тоже после жены долго ни на кого смотреть не мог. А теперь вижу — надо. Детям мать нужна. И мне хозяйка.
Он помолчал, отпил чай.
— Вы, Даря, не думайте, что я нахрапом. Я по-честному. Присмотреться надо. Может, и не подойдем друг другу. А может, и судьба.
Дарья слушала и чувствовала, как спокойно ей с этим человеком. Ни трепета, ни дрожи, ни того огня, от которого сердце заходится. Просто ровно, мирно. Как в тихой заводи.
И вдруг отворилась дверь. Вошел Степан.
Он вошел, как всегда, без стука, в рубахе нараспашку, загорелый, с темными кругами под глазами. Увидел Дарью, замер. Потом перевел взгляд на Петра, на стол, на чашки.
— А, гости, — сказал глухо. — Здорово.
— Здорово, Степан, — Петр встал, протянул руку. — Садись с нами.
— Некогда, — Степан мотнул головой. — Я на минуту.
Он прошел к печи, взял что-то, повернулся и вышел.
Даже не взглянул больше на Дарью. Но она видела, как побелели его пальцы, сжавшиеся в кулак.
В горнице повисла тишина. Петр кашлянул.
— Нелюдимый он у вас, — сказал.
— Да есть такое, — Фекла заглянула в дверь. — Степан, ты куда? Чай пить будешь?
Но Степан уже хлопнул калиткой.
Посидели еще с час.
Петр рассказывал о своем хозяйстве, о детях, о планах на лето. Дарья слушала, кивала, даже улыбалась иногда. А сама все думала о том взгляде, о побелевших пальцах, о том, как он прошел мимо, будто ее и нет.
Потом Петр засобирался.
— Мне до хутора идти далеко, — сказал он. — Вы, Дарья, если надумаете, дайте знать. Фекла передаст.
— Хорошо, — ответила Дарья.
Он поклонился. и ушел.
Фекла проводила его до калитки, вернулась возбужденная.
— Ну как? — спросила. — Каков мужик? А?
— Хороший мужик, — честно сказала Дарья.
— А ты чего такая смурная? — Фекла прищурилась. — Или не понравился?
— Понравился, — Дарья вздохнула. — Только...
— Что только?
— Ничего, — Дарья поднялась. — Пойду я. Поздно уже. Свекровь ждет.
— Иди, — Фекла не стала задерживать. — А завтра забегу, поговорим.
Дарья вышла на улицу. Ночь стояла теплая, звездная. Соловьи заливались во всех садах, перекликались, соревновались. Пахло сиренью так густо, что кружилась голова.
Дарья шла медленно, вдыхала этот запах, слушала соловьев и думала.
У калитки своего дома она остановилась.
Из темноты выступил Степан.
Дарья вздрогнула, прижала руку к груди.
— Ты чего здесь? — шепотом спросила.
— Жду, — ответил он глухо. — Кто это?
— Петр Кузьмин, — сказала Дарья. — Вдовец. Фекла позвала, знакомила.
— Знаю, — Степан усмехнулся горько. — Фекла мне говорила.
Решила тебя пристроить, чтоб подальше от греха.
— Может, и так, — Дарья опустила глаза.
— А ты чего? — он шагнул ближе. — Пойдешь за него?
— Не знаю, — тихо сказала она. — Может, и пойду. Хороший мужик. Надежный.
— Надежный, — повторил Степан. — А я, значит, ненадежный?
— А ты чужой муж, — Дарья подняла на него глаза. — У тебя семья, дети. А я чужая. Так и живем.
Он молчал, смотрел на нее. В темноте глаза его блестели странно, дико.
— Дарья, — начал он.
— Не надо, — перебила она. — Не надо, Степан. Уходи. Поздно уже. Свекровь ждет.
Она шагнула к калитке. Он не двинулся.
— Дарья, — повторил он. — Я...
— Уходи, — сказала она твердо и вошла во двор.
Закрыла калитку, прижалась к ней спиной. Стояла, слушала, как бьется сердце. За калиткой было тихо. Потом скрипнули шаги — он ушел.
В избе горел свет. Свекровь сидела у стола, ждала.
— Ну что? — спросила она. — Как мужик?
— Хороший, — ответила Дарья, скидывая платок.
— А чего такая? — старуха вгляделась. — Не радая?
— Радая, — Дарья села на лавку. — Устала просто.
Она легла, закрыла глаза. Перед ними все стоял Степан — темный, измученный, с горящими глазами. И голос его: «А я, значит, ненадежный?»
Соловьи за окном заливались, не умолкая. Ночь была теплая, звездная, обещала новый день. А Дарья лежала и думала: что делать? Как жить? И не знала ответа.
После той встречи у Гореловых минуло три дня.
Дарья жила своей обычной жизнью — корова, огород, стряпня, свекровь с ее ворчанием.
Но в мыслях все время возвращалась к тому вечеру: к Петру, его спокойному голосу, его открытому взгляду.
И к Степану, который вошел тогда в горницу и прошел мимо, даже не взглянув.
Свекровь помалкивала, но поглядывала пытливо. На третий день не выдержала:
— Ну что, Дарья? Будет толк от того смотрин?
— Не знаю, матушка, — честно ответила Дарья. — Может, и будет. А может, и нет.
— А ты не гадай, — старуха прищурилась. — Жди. Мужик, коли заинтересовался, сам придет. Нечего бабе первой бегать.
Дарья кивнула, а сама подумала: придет ли? И хочет ли она, чтоб пришел?
Май в те дни стоял на диво. После теплых дождей все разом зацвело, зазеленело, заблагоухало.
Сирень у крыльца стояла в полном цвету — лиловая, белая, тяжелыми гроздьями клонилась к земле. Черемуха за рекой белела, как невеста, и запах от нее шел такой сладкий, что кружилась голова. Соловьи заливались по ночам — спасу от них не было, но и жаловаться грех: красота.
Дарья выходила вечерами на крыльцо, садилась на ступеньку, слушала соловьев, глядела на звезды.
Мысли текли медленно, как река в половодье. О чем думалось? Обо всем. О жизни, о смерти, о любви, о грехе. И о нем — о Степане. И о Петре.
На четвертый день после смотрин, в воскресенье, Петр пришел сам.
Дарья в тот час как раз полола грядки в огороде. Услышала скрип калитки, подняла голову — и замерла. Петр шел по тропинке, в чистой холщовой рубахе, подпоясанный ремешком, в сапогах, начищенных до блеска. В руках — узелок.
— Здравствуйте, Дарья, — сказал он, остановившись у плетня. — Не помешал?
— Здравствуйте, — Дарья встала, отряхнула подол. — Проходите.
Он вошел в огород, огляделся.
— Хозяйство у вас справное, — одобрил он. — Грядки ровные, сорняков мало. Одной-то тяжело, поди?
— Привыкла, — Дарья пожала плечами. — Свекровь помогает, чем может.
— А я вот принес, — Петр протянул узелок. — Рыбы наловил вчера. Свежая, сам ловил. Возьмите, угоститесь.
Дарья взяла узелок, заглянула. Там лежало несколько крупных лещей, серебристых, с розовыми жабрами, еще пахнущих рекой.
— Спасибо, — сказала она. — Заходите в избу, чай пить.
— А можно? — Петр улыбнулся. — Я бы не отказался.
В избе свекровь встретила гостя настороженно, но после того как Петр поклонился ей в пояс и назвал по имени-отчеству, подобрела. Села к столу, налила чаю, пододвинула пироги.
— Хороша у вас рыба, — сказала она. — Крупная. Где ловили?
— На озере, — ответил Петр. — Там сейчас лещ хорошо идет. Я и детишек своих беру, приучаю.
— Детишки-то сколько? — спросила свекровь.
— Двое. Сыну пять , дочке два. Растут, помогают по хозяйству. Матери у них нет, я и за отца, и за мать.
Свекровь покивала, глянула на Дарью.
— Тяжело одному с детьми, — сказала она. — Хозяйка нужна.
— Нужна, — Петр посмотрел на Дарью открыто, без хитрости. — Да только не каждая пойдет. Двое детей — это обуза.
— Какая обуза? — вдруг подала голос Дарья. — Дети — не обуза. Дети — благословение.
Петр глянул на нее с интересом.
— Вы так думаете?
— Думаю, — Дарья опустила глаза. — У меня вот своих нет. А я бы рада была.
Замолчали. Свекровь вздохнула, перекрестилась на иконы.
— Ну, вы сидите, — сказала она, поднимаясь. — А я пойду, прилягу. Нога что-то разболелась.
Она ушла за перегородку, оставив их вдвоем. В избе стало тихо, только мухи жужжали под потолком да маятник стучал на стене.
— Дарья, — начал Петр. — Я ведь не просто так пришел.
Она подняла глаза.
— Затем, чтоб сказать: вы мне по сердцу пришлись. Как увидел вас тогда у Гореловых, так и думаю все эти дни. Спокойная вы, тихая. И глаза у вас добрые. Я бы хотел... ну, если вы не против... приходить к вам. Знакомиться. Может, и сладится что.
Дарья молчала. Смотрела на свои руки, сложенные на столе. Руки были в земле, ногти обломаны, кожа огрубела от работы. А он смотрел на нее и, кажется, не замечал этого.
— Вы не думайте, — продолжал Петр. — Я не тороплю. Мы люди деревенские, не городские, чтоб с бухты-барахты. Время надо, приглядеться. Но если вы позволите, я бы приходил. Помогал бы по хозяйству. Поговорить. Узнать друг друга.
Дарья подняла на него глаза. В них была благодарность.
— Спасибо вам, Петр, — сказала она тихо. — За слова ваши спасибо. Только... не знаю я. Не готова еще.
— А я и не тороплю, — он улыбнулся. — Буду ждать, сколько надо. Вы только не гоните.
Она покачала головой:
— Не прогоню.
Петр поднялся.
— Ну, пойду я. Дети одни. А вы рыбу-то зажарьте сегодня, вкусная. Я еще принесу.
У калитки обернулся, помахал рукой. Дарья смотрела ему вслед и чувствовала, как на душе становится тепло и спокойно. Так спокойно, как не было давно.
С того дня Петр зачастил. Приходил через день, а то и каждый день. Всегда с гостинцем: то рыбы принесет, то грибов сушеных, то ягод прошлогодних, то меду в сотах. Дарья отказывалась, но он настаивал:
— Берите, берите. У нас этого добра хватает. А вам одной трудно.
Свекровь ворчала для порядка, но видно было, что Петр ей по нраву. Мужик степенный, работящий, не пьющий, детей не бросает. Чего еще надо?
Петр помогал по хозяйству: поправил забор, починил крыльцо, привез на телеге дров. Дарья смотрела, как он работает — споро, умело, без суеты, — и думала: вот бы так и жить. Спокойно, надежно, как за каменной стеной.
Иногда они сидели вечерами на крыльце, пили чай, говорили. Петр рассказывал о своем хуторе, о детях, о покойной жене. Говорил о ней просто, без надрыва, с какой-то светлой грустью.
— Хорошая была баба, — говорил он. — Царствие ей небесное. Жаль, недолго пожили.
Три года всего и прожили. А она мне и сына родила, и дочку. Устала, видно. Сердце не выдержало.
— Тяжело вам, — тихо говорила Дарья.
— Тяжело, — соглашался он. — Да что поделать? Жить надо. Детей растить. А теперь вот... может, Бог и пошлет кого.
Он смотрел на нее, и в глазах его было столько надежды, что Дарье становилось и тепло, и тревожно.
Она рассказывала о себе: о сиротском детстве, о мачехе, о том, как выдали за Алешу. О муже говорила мало — не потому, что плохое помнила, а потому, что хорошего почти не было. Полгода всего и пожили, и те — как чужие.
— Алеша хороший был, — говорила она. — Работящий, не пил. Только... не любила я его. Не успела полюбить. А теперь уж поздно.
— Никогда не поздно, — Петр качал головой.
— Любовь — она как трава. Сама растет, где хочет.
Иной раз и не ждешь, а она — раз, и пробилась.
Дарья молчала, смотрела вдаль, где за лесом садилось солнце.
В конце мая, накануне Троицы, Петр пришел не один.
С ним были дети — сын Гриша и дочка Аленка. Гриша — парнишка серьезный, в отца, с такими же светлыми глазами. Аленка — девочка лет двух , худенькая, с двумя косичками, стеснительная, пряталась за отцом.
— Вот, — сказал Петр. — Знакомьтесь. Мои орлы.
Дарья вышла на крыльцо, присела перед девочкой.
— Здравствуй, Аленушка, — сказала ласково. — Не бойся, я не кусаюсь.
Аленка глянула исподлобья, потом улыбнулась чуть-чуть.
— Здравствуйте, — шепнула.
Гриша держался солидно, как взрослый. Поздоровался, поклонился, оглядел хозяйство.
— А у вас корова есть? — спросил деловито.
— Есть, Зорька, — Дарья улыбнулась. — Хочешь посмотреть?
— А можно? — Гриша оживился.
— Пойдем, покажу.
Она повела детей в хлев, показала корову, кур, даже позволила Грише подоить — правда, ничего не вышло, но мальчик был счастлив. Аленка погладила Зорьку, засмеялась, когда та лизнула ее в ладошку.
Петр стоял в стороне, смотрел, и глаза его теплели.
— Ласковая она с детьми, — сказал он свекрови, которая сидела на лавочке. — Хорошая у вас невестка.
— Хорошая-то хорошая, — проворчала старуха, но без злобы. — Да только счастья ей Бог не дает.
— Даст, — уверенно сказал Петр. — Обязательно даст.
Потом пили чай все вместе. Аленка прижималась к Дарье, рассказывала о своих куклах, о подружках.
Гриша серьезно рассуждал о хозяйстве, спрашивал, сколько сена заготовить на зиму. Дарья отвечала, и сердце ее наполнялось теплом, какого она давно не испытывала.
Когда уходили, Аленка обернулась у калитки:
— Тетя Дарья, а вы к нам придете?
— Приду, — пообещала Дарья. — Обязательно приду.
Вечером, когда стемнело, она сидела на крыльце и думала. Свекровь вышла, села рядом.
— Хороший мужик, — сказала старуха. — И дети хорошие. Смотри, Дарья, может, это твоя судьба.
— Может, и судьба, — тихо ответила Дарья.
— А чего тогда не радая?
Дарья молчала долго. Смотрела на звезды, на месяц, что поднимался над лесом, на темные силуэты деревьев.
— Боюсь я, матушка, — сказала наконец. — Вдруг не смогу? Вдруг детей не приму? Вдруг хозяйкой не стану?
— Сможешь, — твердо сказала свекровь. — Ты у меня баба работящая, добрая. Дети к тебе сразу потянулись. А это знак.
— Какой знак?
— А такой, — старуха вздохнула. — Бог посылает тебе шанс. А ты уж сама решай — брать или нет.
Она поднялась и ушла в избу.
А Дарья долго еще сидела, глядя на звезды, и думала о Петре, о детях, о своей жизни. И о Степане тоже думала. Но Степан был где-то далеко, в другом мире, а Петр — вот он, рядом, настоящий, надежный.
На Троицу в деревне гуляли. Девушки плели венки, парни играли на гармошках, народ собирался на лугу за околицей. Дарья тоже пошла — свекровь велела, чтоб не сидела одна.
На лугу было шумно, весело. Бабы в ярких сарафанах, мужики в чистых рубахах, ребятишки бегали, играли в горелки. Гармонист Мишка наяривал так, что ноги сами в пляс просились.
Дарья стояла в стороне, смотрела. К ней подошла Фекла, вся раскрасневшаяся, веселая.
— А Петр здесь! — закричала она. — Вон, с детьми стоит. Пойдем, поздороваемся.
Дарья пошла. Петр увидел ее, заулыбался, помахал рукой. Дети тоже обрадовались, Аленка подбежала, ухватила за руку.
— Тетя Дарья, пойдемте венки плести! — затараторила она. — Я научу!
— Научи, — улыбнулась Дарья.
Они пошли к реке, где девушки уже плели венки из полевых цветов. Аленка старательно перебирала ромашки, васильки, клевер, показывала Дарье, как правильно. Дарья плела и смотрела на реку, на зеленые луга, на синее небо. Хорошо было.
Петр стоял неподалеку, разговаривал с мужиками, но то и дело поглядывал в их сторону. Дарья ловила эти взгляды и чувствовала, как внутри разливается тепло.
Вечером, когда стемнело, жгли костры. Девушки пускали венки по воде, гадали. Аленка тоже захотела пустить, и Дарья помогла ей — сплела маленький веночек из одуванчиков, опустила в реку. Венок поплыл, закружился на быстрине и скрылся в темноте.
— Кто вытащит, тот жених будет, — объясняла Аленке какая-то девушка.
— А мой жених где? — Аленка завертела головой.
— Вырастешь — найдешь, — засмеялась Дарья.
Петр подошел, встал рядом.
— Красиво тут у вас, — сказал он. — А у нас на хуторе тише. Но тоже хорошо.
— Приезжайте к нам на хутор, — вдруг сказала Аленка, дергая Дарью за руку. — У нас клубники много, грибы в лесу. Я вам покажу.
— Спасибо, Аленушка, — Дарья погладила ее по голове. — Обязательно приеду.
Петр посмотрел на нее долгим взглядом и улыбнулся.
Домой возвращались вместе.
Петр провожал Дарью до самой калитки. Дети уже устали, клевали носом, он нес Аленку на руках, Гриша шел рядом, держась за отцовскую руку.
У калитки остановились.
— Спасибо вам, Дарья, — сказал Петр. — За доброту к детям. Они к вам прикипели.
— Они хорошие, — Дарья улыбнулась. — С ними легко.
— А вы... — он запнулся. — Вы подумали? Обо мне, о нас?
Дарья помолчала, глядя на звезды. Потом перевела взгляд на него.
— Подумала, — тихо сказала она. — Только... не знаю я. Дайте время.
— Дам, — кивнул он. — Сколько надо, столько и дам. Я терпеливый.
Он поклонился, взял детей и пошел в темноту. Дарья смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом вошла во двор, закрыла калитку.
В избе горел свет. Свекровь ждала, сидела у окна.
— Ну что? — спросила она. — Нагулялась?
— Нагулялась, — Дарья скинула платок.
— А Петр где?
— Домой ушел. Детей спать укладывать.
Свекровь покивала, помолчала.
— Дарья, — сказала она вдруг. — А ты Степана забудь. Не твой он. Чужой. А Петр — свой может стать. Ты погляди, как дети к тебе тянутся. Это знак.
Дарья молчала, смотрела в окно. Там, за стеклом, сияли звезды, пели соловьи, пахло сиренью. Жизнь шла своим чередом.
— Я подумаю, матушка, — сказала она наконец. — Обещаю, подумаю.
Легла спать, но долго не могла уснуть. Ворочалась, сбивала одеяло, снова укрывалась. Перед глазами стояли то Петр с детьми, то Степан с его горящими глазами. И не знала она, что выбрать, какую дорогу.
Под утро задремала. Приснился ей сон: будто идет она по цветущему лугу, а навстречу два человека. Один — Петр, с хлебом-солью, с доброй улыбкой. Другой — Степан, с темным огнем в глазах. И надо выбрать, к кому идти. А она стоит и не может.
. Продолжение следует.
Глава 5