Я до сих пор слышу её голос, как скрежет по стеклу:
— Если дочь выходит замуж, пусть живёт у него. Моя квартира не резиновая.
Она сказала это тихо, почти ласково, но воздух на кухне сразу стал тяжёлым, как густой пар над кастрюлей. Пахло жареным луком, свежим укропом и её дорогими духами с резким сладким шлейфом. За окном со звоном прошёл трамвай, дрогнули стёкла в раме.
А у моих ног стояли два чемодана. Наши. Супружеские. Мы только вчера вернулись из загса.
Перед свадьбой она была другой. Гладила Лену по волосам, вздыхала:
— Куда вы в своей крошечной комнатке, как селёдки в банке… У меня места полно, поживёте у меня, накопите, потом уже будете думать.
Я помню её трёхкомнатную квартиру до мелочей. Тёмный блестящий паркет, дорожка в коридоре, по которой пятки утопают в мягком ворсе. Хрустальные бокалы в шкафу, люстра, как перевёрнутая гроздь. На кухне всегда пахло выпечкой, ванилью и корицей. Лоск, уют, уверенность.
А у меня… У меня с мамой однокомнатная хрущёвка. Скрипучий диван, который днём диван, а ночью наша с Леной кровать. За тонкой стеной мамин кашель и шорох её ночных передач. Из окна тянет сыростью и чем-то железным, от железной дороги. Вечером соседи хлопают дверями так, что дрожит посуда в шкафчике.
Мама моя не возражала против нас. Только плечи опускала, когда видела Ленин растущий живот:
— Потеснимся, как-нибудь. Ребёнок — это главное.
Но я, как дурак, держался за обещание тёщи. За её «места полно». Мы даже часть свадебных денег ей отдали — на «ремонт комнаты для нас», так она сказала. Я верил. Лена верила ещё больше: мать же.
И вот мы стоим на её блестящей кухне. На столе торт с ровными розами из крема, фруктовая нарезка, тарелки с золотой каёмкой. Праздничная картинка. Только в середине розы нож уже прорезал глубокую трещину.
— А как же… вы же говорили… — у меня пересохло в горле, слова шуршат, как сухие листья.
Она поправляет на себе халат, на пальцах блестят новые кольца. Мы таких в магазине даже не берем в руки, просто смотрим.
— Я передумала, — говорит ровно. — Я не обязана вас содержать. Ты мужчина, у тебя своя семья. Поднимай её сам. У меня своя жизнь. И вообще, квартира у меня не резиновая. Я уже половину сдаю, мне тоже нужно на что-то жить.
Лена вжимается в стул, пальцы белеют на его спинке. Смотрит в стол, на крошки бисквита. Я знаю этот её взгляд — когда она вот-вот заплачет, но держится.
— Мам, но ты же обещала… — шепчет она.
— Обещала, — тёща кивает, даже не глядя. — Тогда одна ситуация была, сейчас другая. Ты вышла замуж, всё. Муж должен решать. Я никого на шею не возьму.
И тут я понимаю главное. Не в том дело, что нам некуда идти. И не в том, что чемоданы у ног, а в кармане осталось немного денег и чек из загса. Дело в том, что она всё решила заранее.
Ремонт, который якобы делался «для нас», закончился новыми занавесками, блестящей плитой и той люстрой в зале. Деньги, что мы отдали «на будущее», растворились в её новой жизни. В её кольцах, в её кремах, в её поездках, о которых она так любит рассказывать.
Мы ушли молча. Чемоданы грохотали по лестнице, запах подъезда бил в нос — кошачий корм, мокрая тряпка, чья-то старость. Лена шла чуть впереди, одной рукой держась за перила, другой — за живот.
Ночью, уже на нашем скрипучем диване, в тесной комнате, где пахло стиральным порошком и маминой мазью от суставов, Лена лежала ко мне спиной и вдруг прошептала:
— Она сказала, что я сама виновата. Надо было за богатого выходить. Тогда бы ей не пришлось нас терпеть.
За стеной включился кран, вода зашумела в трубах. В коридоре кто-то прошёл в туалет, задел плечом вешалку — колокольчики на ней звякнули тонко, жалобно.
Я смотрел в темноту и понимал: семья — это не про метраж и не про то, кто кому что должен. Семья — это когда за столом тебе не улыбаются, а потом не выталкивают за дверь со словами «квартира не резиновая».
Настоящее предательство не кричит. Оно пахнет ванильным тортом, звучит ровным голосом и прячется за аккуратными фразами про «моя жизнь» и «ты же мужчина». И от этого больно сильнее, чем от любого крика.