Телефон завибрировал в кармане халата — я как раз наливала кофе. Утро субботы, Лёша ещё спит, за окном серый ноябрьский свет, и вдруг — звонок от свекрови.
— Алло, Тань? Я через полчаса буду, открывай.
Я зажмурилась. Вчера вечером мы с Лёшей до часу ночи разбирали завалы в кладовке, я легла без сил, планировала сегодня просто лежать и смотреть сериалы. Квартира выглядела так, будто через неё прошёл ураган: коробки в коридоре, на кухне гора посуды после вчерашнего ужина, в спальне бельё не убрано.
— Галина Петровна, мы не ждали... Может, в следующий раз? Созвонимся заранее?
— Что значит не готова? Я у подъезда стою, открывай немедленно!
Голос матери мужа стал жёстким, металлическим. Я отодвинула чашку — руки задрожали.
— Вы уже здесь?
— Уже еду. Минут двадцать. Ты что, не рада?
Я посмотрела на кухню. Сковородка с остатками яичницы, крошки на столе, пакет с мусором у двери — я собиралась вынести его позже. В гостиной на диване лежала стопка чистого белья, которое я не успела разложить. Двадцать минут — это ничто.
— Галина Петровна, давайте правда в другой раз. Я не успею прибраться, у нас тут...
— Таня. — Она произнесла моё имя так, будто это было ругательство. — Я его мать. Мне не нужны твои спектакли. Открывай дверь, когда приеду.
Гудки.
Я стояла посреди кухни и смотрела на телефон. Сердце колотилось где-то в горле. Двадцать минут. Может, пятнадцать, если она уже выехала раньше.
Я метнулась в спальню, тряхнула Лёшу за плечо.
— Твоя мама едет. Сейчас. Вставай!
Он открыл один глаз, непонимающе уставился на меня.
— Что?
— Твоя мать через пятнадцать минут будет здесь! Вставай, помоги хоть что-то убрать!
Лёша сел, провёл рукой по лицу.
— Ну приедет. И что?
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Лёш, ты видел, как тут выглядит? Она же начнёт...
— Начнёт — я скажу, что у нас суббота, мы отдыхаем. Таня, перестань. Она не проверяющая.
Он снова лёг, натянул одеяло на голову.
Я стояла и смотрела на его спину. Хотелось закричать. Или заплакать. Вместо этого я развернулась и побежала на кухню.
Пятнадцать минут — это реально, если очень быстро. Я засунула всю посуду в раковину, включила воду. Смахнула крошки со стола в ладонь, швырнула в мусорное ведро. Схватила пакет с мусором — потом, потом вынесу. Пробежала в гостиную, собрала бельё в охапку, запихнула в шкаф как попало. Коробки из коридора — в кладовку, просто толкнула их туда и закрыла дверь.
Дверной звонок прозвенел, когда я судорожно протирала столешницу на кухне. Я замерла. Быстро сполоснула руки, вытерла об халат и пошла открывать.
Галина Петровна стояла на пороге с двумя огромными пакетами. На лице — выражение, которое я уже научилась читать: смесь недовольства и победы.
— Ну здравствуй. Что так долго?
— Здравствуйте. Проходите.
Она вошла, окинула взглядом прихожую. Я знала, что она видит: тапочки не на месте, куртка Лёши на крючке висит криво, на полке пыль.
— Лёша спит ещё?
— Да, он... мы вчера поздно легли.
— В субботу в десять утра спать. — Она прошла на кухню, поставила пакеты на стол. — Я вам борща привезла. И пирог. Вижу, готовить вам некогда.
Я сглотнула. Хотела сказать, что мы готовим, что вчера был вкусный ужин, но промолчала.
Галина Петровна огляделась. Её взгляд зацепился за раковину — я не успела домыть сковородку, она торчала ручкой вверх. Потом за столешницу — там остались разводы от тряпки.
— Ты хоть влажную уборку делаешь? — Она провела пальцем по подоконнику, посмотрела на руку. — Таня, ну как так можно? Мой сын в таких условиях живёт?
Что-то оборвалось внутри. Тихо, почти без звука.
— Галина Петровна, — я услышала свой голос — он звучал странно, ровно, — мы живём нормально. У нас чисто. Просто мы не ждали гостей.
— Гостей? — Она повернулась ко мне. — Я гость в доме собственного сына?
— Вы могли предупредить заранее. Вчера. Позавчера.
— Мне нужно разрешение, чтобы навестить ребёнка?
— Ему тридцать два года.
Повисла тишина. Галина Петровна смотрела на меня так, будто я сказала что-то непростительное.
— Я вижу, что происходит, — произнесла она медленно. — Ты его от меня отдаляешь. Специально создаёшь ситуации, чтобы я чувствовала себя чужой.
— Я просто хочу, чтобы меня предупреждали, когда кто-то приезжает. Это нормально.
— Для чужих людей — нормально. Я не чужая.
Я открыла рот, чтобы ответить, но в дверях появился Лёша — в мятой футболке, заспанный.
— Мам? Ты чего так рано?
Галина Петровна развернулась к нему, и лицо её мгновенно изменилось — стало мягким, почти жалобным.
— Лёшенька, прости, что разбудила. Я борща привезла, хотела помочь. А тут... — Она выразительно посмотрела на меня. — Оказывается, я должна заранее спрашивать разрешения.
Лёша посмотрел на меня. В его взгляде я прочитала усталость и раздражение — но не на маму.
— Тань, ну хватит уже.
Вот так. Два слова — и я вдруг поняла, что стою одна против них обоих. Не против свекрови. Против них.
— Я не хватит, — сказала я тихо. — Я просто попросила предупреждать. Это невежливо — приезжать без звонка.
— Мама не чужой человек, — Лёша потер лицо руками. — Господи, вы как дети.
Галина Петровна достала из пакета контейнер с борщом, принялась раскладывать на столе.
— Ладно, забудем. Лёш, садись, поешь. Ты похудел, я вижу.
Я стояла у дверного косяка и смотрела, как они двое обустраиваются на моей кухне. Лёша сел за стол, мать положила ему пирог на тарелку. Они говорили о чём-то — о его работе, о соседях Галины Петровны, — а я будто растворилась.
Через полчаса я вышла из квартиры. Сказала, что в магазин. На самом деле просто шла по улице, вдыхая холодный воздух и чувствуя, как внутри медленно расползается пустота.
Вечером, когда Галина Петровна наконец уехала, Лёша спросил:
— Ты чего психовала?
Я посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила пять лет.
— Я не психовала. Я защищала свои границы.
— Это моя мать.
— Это наш дом.
Он отвернулся, включил телевизор.
Я села на диван, обхватила колени руками. В квартире пахло чужим борщом. На столе лежала записка от Галины Петровны — «Лёша, позвони, обсудим дачу».
Мне было тридцать лет. У меня была работа, своя зарплата, свои планы. Но в эту минуту я чувствовала себя так, будто меня нет. Будто я — просто тень в чужой истории.
Я не знала, что буду делать дальше. Но я точно знала, что больше не открою дверь по первому требованию. Даже если на пороге будет стоять мать моего мужа. Даже если Лёша снова назовёт меня ребёнком.
Некоторые границы нельзя стирать. Иначе в какой-то момент стираешься сама.