Мама всегда пахла корицей и лекарствами. Когда я была маленькой, этот запах успокаивал, а теперь только напоминает о той ночи, когда внутри всё оборвалось.
Тогда она лежала в районной больнице, бледная, с синими губами. В палате пахло хлоркой, кипячёным молоком и чужим страхом. Врач говорил сухо, будто о погоде: нужна операция, желательно платная, так надёжнее, без ожиданий. Сумма прозвучала, как приговор. У меня зазвенело в ушах, я хваталась за спинку кровати, чтобы не упасть.
Я сказала: «Сделайте, как надо. Я достану».
И достала. Продала золотое кольцо, которое мне подарили на окончание школы. Взяла дополнительные смены в магазине, почти не спала, ела по вечерам холодную гречку из пластмассовой миски. На ладонях кожа трескалась от коробок, спина ныла, но я держалась за одну мысль: мама будет жить.
Я принесла ей деньги в пакетике, завязанном узлом. Она дрожащими руками спрятала его под подушку, поцеловала мне лоб и прошептала:
— Доченька, какая ты у меня…
Договорить не смогла, заплакала.
Операцию назначили через неделю. Я прибежала в больницу с утра, в коридоре гулко щёлкали каблуки, пахло свежим хлебом из буфета. Врача я не нашла, медсестра только махнула: мол, всё прошло, всё нормально. Маму уже перевели в палату, она улыбалась слишком спокойно.
— Деньги ты отдала врачу? — спросила я.
Она отвернулась к окну:
— Да, всё как надо. Не думай об этом.
Я тогда даже обрадовалась: живёт — и ладно. А правда всплыла позже, как ржавое ведро со дна колодца.
Через месяц я случайно встретила тётю Нину, которая работает в регистратуре. Мы стояли у киоска, вокруг пахло свежими газетами и раскалённым асфальтом. Она сказала как будто между делом:
— Хорошо, что вашей маме по полису всё сделали. Бесплатно и быстро. Повезло, что квота освободилась.
У меня внутри что‑то хрустнуло. Я ещё раз переспросила, тётя Нина удивлённо кивнула:
— Конечно бесплатно. У нас сейчас так делают.
Дальше я помню всё как в тумане. Дорога к маме, гул автобуса, запах пыли и дешёвого освежителя воздуха. Я шла по её подъезду, слушала, как под ногами скрипят старые ступени, и повторяла про себя: «Ну мало ли, она просто перепутала…»
Дверь открылась с привычным скрипом — и меня ударило запахом жареной курицы и нового пластика. На кухне висели блестящие белые шкафчики, ровные, как по линейке. На столе — новый чайник, поблёскивает, рядом мягкие стулья, на полу свежий линолеум, ещё пахнущий краской. В комнате — огромный диван, над ним — сверкающая люстра. И мама, в новеньком халате, с аккуратным маникюром, держит в руках дорогой телефон.
— Нравится? — глаза у неё светятся, будто она ребёнок с новой игрушкой. — Я так мечтала о нормальной кухне. Сколько можно жить, как нищенка?
Я смотрела на эти шкафчики и слышала, как в голове звенит. Как тогда, в больнице.
— Мама, — голос предательски дрогнул, — верни деньги, которые я давала тебе на операцию. Оказалось, ты купила на них кухню, диван, телефон… Всё это.
Она моргнула, улыбка медленно сползла.
— Ты чего? — она сжала губы. — Я тоже человек. Я всю жизнь себе отказывала. А операция… Сделали ведь? Сделали. Ты что, жалеешь для родной матери?
— Жалею, — сказала я неожиданно даже для самой себя. — Не деньги жалею. Себя жалею. Ту дурочку, которая ела гречку из миски и верила каждому твоему слову.
На кухне тикали часы, настойчиво, громко, словно подчёркивали паузу. В кастрюле тихо булькало, у плиты шипела сковорода. Вся эта уютная картина вдруг стала чужой, как витрина в дорогом магазине, мимо которого проходишь, зная, что тебе туда не войти.
— Значит, ты мне теперь счёт выставляешь? — мама подняла брови. — Я тебе жизнь дала, а ты…
— Жизнь — это одно, — перебила я тихо. — А обман — другое.
Мне казалось, что я сейчас рухну прямо на этот новый сверкающий пол. Я вспомнила, как она прижимала к груди тот пакетик с моими деньгами, как плакала, шептала «доченька». И поняла: она плакала не от благодарности. От облегчения. План сложился.
— Вернуть я ничего не могу, — ровно сказала мама, подойдя к новому шкафчику и нежно проведя по дверце. — Я уже всё установила. Ты же видишь.
Я смотрела на её руку, на аккуратные ногти, покрытые светлым лаком. Рука, которой она когда‑то водила меня в садик, теперь ласкала не меня, а глянцевую коробку, купленную на мои слёзы.
В тот вечер я ушла, не хлопнув дверью. В подъезде пахло сыростью и чужими ужинами, наверху кто‑то громко смеялся, хлопала дверь лифта. Я шла вниз и думала только одно: хуже всего не то, что она взяла деньги. Хуже то, что, глядя мне в глаза, она даже не почувствовала вины.
С тех пор я больше не приношу в узелке ни деньги, ни надежды. Я прихожу к ней реже, чай пьём за тем самым блестящим столом, и каждый раз я вижу в отражении глянцевой дверцы себя, ту, прежнюю, — и шёпотом повторяю:
«Учись, девочка. Ближе всех больнее всех и предают».