РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
После той ночи у проруби Дарья слегла.
Нет, не в постель — вставать вставала, корову доила, печь топила, а сама была как неживая.
Свекровь поглядывала косо, но молчала — видела, что с невесткой творится неладное.
Только вздыхала тяжело да крестилась на иконы.
Морозы в тот год стояли крещенские — злые, трескучие.
Днем еще солнце светило, но грело слабо, а к вечеру начинало так припекать, что деревья трещали в лесу, как из ружья.
Дым из труб поднимался прямыми столбами к бледному небу, снег скрипел под ногами так, что за версту слышно было.
Дарья выходила во двор редко — управится по-быстрому и в избу. Сидела у окна, смотрела, как ветер кружит поземку, как заметает тропинки, как оседает иней на ветках старого вяза.
Иногда брала в руки шитье, но игла замирала, мысли улетали далеко — к черной проруби, к его словам, к его глазам.
«Не могу я без тебя», — звучало в ушах. И от этих слов внутри разливалось что-то горячее, сладкое, запретное. А следом приходил страх — липкий, холодный, как тот морозный воздух.
— Дарья, — окликнула свекровь от печи. — Ты чего сидишь, как каменная? Аль захворала?
— Нет, матушка, — отозвалась Дарья. — Здорова я.
— Здорова, а глаза пустые, — старуха поднялась, подошла поближе, вгляделась в лицо невестки.
— Грех на тебе, Дарья. Я вижу. Ты думаешь, старая ничего не замечает? Замечаю.
Глаза у тебя горят, как у волчицы. И бледная вся. Не доведут тебя эти думы до добра.
Дарья молчала, опустив голову. Свекровь постояла рядом, вздохнула и побрела обратно на печь.
— Молись, — сказала уже оттуда. — Молись, девка. Авось Бог отведет.
Дарья подошла к иконам, встала на колени.
Красный угол в избе был богатый — образа в серебряных окладах, лампадка теплится.
Она смотрела на лик Богородицы и шептала слова молитвы, но слова не шли от сердца. Губы твердили привычное, а душа была там, на морозе, у проруби.
— Матушка, заступница, — прошептала она. — Помоги. Извелась я вся. Не знаю, как жить дальше.
Лампадка мигала, тени метались по стенам. За окном завывала вьюга — начиналась метель.
Метель бушевала три дня. Снегу намело по самые окна, сугробы встали стеною.
Дарья отгребалa тропинку к хлеву, к колодцу, а ветер снова заметал. Руки замерзали, несмотря на варежки, щипало лицо, но она была рада работе — хоть на час забывалась.
На четвертый день выглянуло солнце. Да такое яркое, что глаза резало. Снег заискрился, загорелся миллионами огней.
Дарья вышла на крыльцо и зажмурилась — красота стояла неописуемая. Небо чистое, высокое, голубое-голубое, мороз пощипывает щеки, а на деревьях иней — пушистый, белый, каждая веточка будто стеклянная.
Воробьи купались в снегу, нахохлившись, сидели на заборе.
Дарья постояла, надышалась морозным воздухом и пошла к колодцу — воды набрать.
Колодец был общий, на улице, метрах в ста от дома. Дорогу к нему протоптали, идти легко.
У колодца уже кто-то был. Дарья подошла ближе и узнала Феклу.
Фекла стояла с двумя ведрами, в новом полушубке, в красном платке, румяная с мороза. Увидела Дарью — заулыбалась, замахала.
— Дарья! Здорово! Давно не видались! Чего не заходишь?
— Здорово, — Дарья подошла, поставила ведро. — Некогда все. Свекровь хворает, управляюсь одна.
— Одна, одна, — Фекла покачала головой. — А я вот думаю: может, обиделась ты на меня? Не заходишь, не зовешь.
— С чего обижаться? — Дарья опустила бадью в колодец. — Дел много.
Фекла помолчала, глядя, как Дарья вытягивает воду. Потом вдруг сказала:
— А у нас неладно.
— Чего? — Дарья замерла с бадьей в руках.
— Степан, — Фекла вздохнула. — Совсем сам не свой.
Молчит целыми днями. Ночью не спит, все курит в углу. Я к нему с лаской, а он отворачивается. Исхудал весь, почернел.
Говорю, может, в больницу съездить, а он рукой машет.
У Дарьи сердце упало куда-то вниз, в самую глубину колодца.
— Может, простудился? — спросила она, стараясь, чтоб голос не дрожал.
— Какая простуда, — Фекла махнула рукой. — Мужик здоровый, как бык. Тут другое. Тоска у него. А с чего тоска — не говорит. Может, ты знаешь?
Она вдруг пристально посмотрела на Дарью. Та отвела глаза, зачерпнула второе ведро.
— Откуда ж мне знать? — тихо сказала она. — Я и вижу-то его редко.
— Редко, — Фекла вздохнула. — А он тебя поминает.
Вчера вечером сидели, я про девок заговорила, кто замуж выходит, а он вдруг: «А Дарья как?»
Я говорю: живет, мол. А он замолчал и больше ни слова.
Дарья молчала, вцепившись в дужку ведра. Воды набрала полные, тяжелые, а сил нести не было.
— Ты это... — Фекла вдруг шагнула ближе. — Ты, Дарья, не думай ничего. Я ведь знаю, бабы языком чешут. Говорят, будто Степан на тебя заглядывается. Врут, поди?
Дарья подняла глаза. Серые, как зимнее небо, они смотрели прямо на Феклу.
— Врут, — сказала твердо. — Кому это надо?
— Ну и ладно, — Фекла отступила. — А то я уж думала.
А он тоскует — перебесится. Мужики все такие.
Она подхватила ведра и пошла по тропинке к своему дому.
Дарья смотрела ей вслед и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Фекла добрая.
Фекла простая. И она — предательница.
Потому что мысли ее — о Степане. И сердце ее — о Степане.
И ночами она не спит, вспоминая его слова.
Домой пришла еле живая. Свекровь глянула — и ничего не спросила. Только когда Дарья села за стол, не притронувшись к еде, сказала:
— Ты, Дарья, душу-то не трави. Вижу я, что мучаешься. Сходи к батюшке, исповедуйся. Легче станет.
Дарья кивнула, но не пошла. Боялась. Страшно было говорить вслух о том, что в душе.
Подошло Крещение. В деревне готовились к празднику — мужики рубили прорубь на реке, бабы пекли пироги, дети ждали святой воды. Морозы стояли лютые, но народ не пугался — шутили: «Крещенский мороз шуток не любит, а мы не шутим».
В Крещенский сочельник свекровь сказала:
— Завтра чуть свет пойдешь на реку, за святой водой. Надо набрать освященной, в доме держать. Искупаться, если хочешь, — грехи смоешь.
— Искупаться? — Дарья испугалась. — В такую стужу?
— А что стужа? — старуха усмехнулась. — Кто с верой, тот не замерзнет. А кто с грехом — тому вода святая впрок.
Дарья промолчала.
Но про себя подумала: может, и вправду искупаться? Может, смоет все? И мысли эти, и чувства, и тоску?
Утро на Крещение выдалось звездное.
Дарья поднялась затемно, оделась потеплее, взяла два чистых ведра и пошла к реке.
На небе еще горели звезды — крупные, холодные, яркие. Мороз щипал нос, щеки, дышать было больно. Снег скрипел под ногами так, что эхо разносилось по всей деревне.
У реки уже собрался народ.
Прорубь вырубили большую, крестообразную, воду освятил батюшка еще накануне вечером. Сейчас вокруг иордани толпились бабы с ведрами, мужики с баграми, ребятишки бегали, несмотря на мороз. Горели свечи в фонарях, пахло ладаном и морозной свежестью.
Дарья остановилась поодаль, ждала очереди. Смотрела, как люди набирают воду, крестятся, пьют из ковшиков.
Кто-то уже раздевался, готовясь окунуться. Мужики покрикивали, подбадривали друг друга.
И вдруг она увидела Степана.
Он стоял у самой проруби, с багром в руках, помогал бабам спускаться к воде.
Был он в тулупе нараспашку, без шапки, черные волосы блестели от инея.
Лицо осунулось, почернело, как у человека, который не спит ночами.
Дарья хотела отойти, спрятаться за спинами, но ноги не слушались. Стояла, смотрела, не в силах отвести взгляд. И он вдруг поднял голову — будто почувствовал.
Их взгляды встретились через толпу. И снова — как удар, как обухом по голове. Время остановилось. Люди, вода, свечи, мороз — все исчезло. Остались только его глаза — темные, измученные, горящие.
— Дарья! — окликнула ее соседка. — Чего стоишь? Иди набирай, пока батюшка здесь.
Дарья очнулась, шагнула вперед. Очередь подошла.
Она спустилась к проруби, присела на корточки, зачерпнула ведро. Вода была черная, страшная, но святая. Она перекрестилась, отпила глоток.
Степан стоял рядом. Близко. Так близко, что слышно было его дыхание.
— Дарья, — сказал он тихо, чтоб никто не слышал. — Поговорить надо.
— Не надо, — ответила она, не глядя на него. — Все сказано уже.
— Не все, — он шагнул еще ближе. — Сегодня ночью, у проруби. Как стемнеет. Я приду. Ты приди.
Она замерла. Сердце колотилось где-то в горле.
— Нельзя, — прошептала. — Грех.
— Пусть грех, — сказал он жестко. — Мне без тебя хуже, чем в аду. Приди.
Он отошел, взялся за багор, закричал на мужиков. А Дарья поднялась с ведрами и пошла прочь, не чуя под собой ног.
Домой пришла, поставила ведра в сенях. Свекровь спала еще.
Дарья опустилась на лавку, закрыла лицо руками. В голове гудело: «Приди. Приди. Приди».
Весь день она ходила как во сне. Пекла блины — крещенские, постные, варила кутью.
Руки делали привычное, а мысли метались, как те снежинки за окном. Идти? Не идти? Грех — не грех?
К вечеру мороз отпустил малость, но ветер поднялся, закрутил поземку. Дарья вышла на крыльцо, глянула на небо — звезды уже зажигались, яркие, холодные. Где-то за рекой выли волки.
— Господи, — прошептала она. — Что мне делать? Научи.
Но небо молчало. Только звезды мигали равнодушно.
Она вернулась в избу, легла, притворилась спящей.
Свекровь ворочалась на печи, вздыхала, но молчала. Дарья лежала, считала удары сердца. Когда свекровь захрапела, она тихо встала, накинула шубейку, повязалась платком и выскользнула за дверь.
Мороз ударил в лицо. Дарья побежала к реке, проваливаясь в снег, не разбирая тропинки. Сердце колотилось так, что, казалось, вся деревня слышит.
У проруби горел огонек — кто-то оставил свечу в фонаре.
Вокруг ни души. Только черная вода в иордани отсвечивала звездами. Дарья подошла ближе, огляделась.
— Степан, — позвала шепотом.
Тишина. Только ветер воет да снег шуршит.
Она постояла, подождала. Никого.
— Обманул, — прошептала и сама не поняла — обрадовалась или огорчилась.
Повернулась, чтоб идти, и вдруг услышала шаги. Кто-то шел со стороны леса, быстро, тяжело дыша.
Степан вышел из темноты, запыхавшийся, без шапки, тулуп нараспашку.
— Дарья, — выдохнул он. — Я думал, не придешь. Ждал в лесу, боялся спугнуть.
— Зачем звал? — спросила она, глядя в сторону.
Он подошел ближе. Встал почти вплотную.
— Затем, — сказал глухо. — Чтоб сказать: не могу я больше. Второй месяц сохну по тебе. Жена рядом — а ты перед глазами. Дети — а ты в сердце. Извелся весь.
Дарья молчала. Слезы текли по щекам и тут же замерзали.
— И что ты хочешь? — спросила чуть слышно. — Чтоб я к тебе пришла? Чтоб грех на душу взяла?
— Не знаю, — он провел рукой по лицу. — Ничего не знаю. Только видеть тебя хочу. Говорить с тобой. Знать, что ты есть.
Он шагнул, взял ее за руку. Рука у него была горячая, несмотря на мороз. Дарья вздрогнула, но не отдернула.
— Степан, — сказала она. — Уходи. Ради Христа. Пока не поздно.
— Поздно уже, — он притянул ее к себе. — Поздно, Дарья. С того дня, как увидел тебя на мостках, — поздно.
Она подняла глаза. В них было столько боли, столько тоски, что у него сердце разорвалось.
— Дарья, — прошептал он. — Дарья моя.
И поцеловал.
Она не оттолкнула. Замерла на миг, а потом ответила — жарко, отчаянно, забыв про всё. Про свекровь, про Феклу, про Алешу, про Бога. Только он, только этот миг, только жар губ на морозе.
Когда оторвались друг от друга, долго стояли, прижавшись лбами. Дышали тяжело, пар валил изо рта.
— Грех, — выдохнула Дарья.
— Знаю, — ответил он.
— Что делать будем?
— Не знаю. Только теперь я тебя не отпущу.
Она отстранилась, посмотрела на него. В свете звезд лицо его было бледным, красивым, страшным.
— Иди, — сказала она. — Поздно уже. Увидят.
— Завтра? — спросил он.
— Не знаю. Я… я подумаю. Иди.
Он поцеловал ее еще раз — коротко, жадно — и исчез в темноте. Дарья осталась одна у проруби. Стояла долго, смотрела на черную воду, на звезды, на снег. Потом зачерпнула пригоршню снега, умыла лицо. Горело огнем.
— Прости, Господи, — прошептала. — Прости меня, грешную.
Домой вернулась под утро. Свекровь не спала — сидела у окна, ждала.
— Где была? — спросила тихо, страшно.
— На реке. Молилась, — соврала Дарья и отвела глаза.
Свекровь долго смотрела на нее, потом перекрестилась.
— Ложись спать, — сказала. — Завтра тяжелый день.
Дарья легла, закрыла глаза. А перед ними все стояло: прорубь, звезды, его губы, его шепот: «Дарья моя».
И не было больше сил бороться.
Утро после той ночи наступило серое, хмурое.
Солнце не показалось — всю ночь небо заволакивало тучами, а к рассвету повалил снег. Мягкий, пушистый, он падал и падал, укрывая следы, заметая тропинки, пряча под белой пеленой все, что случилось на реке.
Дарья поднялась чуть свет, как всегда. Руки делали привычное: подоила Зорьку, задала курам, затопила печь. А сама была будто не здесь. Губы горели огнем — до сих пор помнила его поцелуй. И стыдно было, и сладко, и страшно до дрожи.
Свекровь молчала.
Сидела на печи, глядела в окно на снегопад, изредка покашливала. Дарья боялась поднять на нее глаза — казалось, старуха все видит, все понимает.
— Дарья, — позвала вдруг Марфа Игнатьевна. — Подь сюда.
Дарья подошла. Свекровь взяла ее за руку — рука у старухи была сухая, горячая, с узловатыми пальцами.
— Ты это... — начала она и запнулась. — Ты ночью-то где была?
— У проруби, — ответила Дарья, и голос ее не дрогнул. — Молилась. Крещенская вода святая, грехи смывает.
Свекровь долго смотрела на нее. Глаза у старухи были выцветшие, но острые — будто в самую душу заглядывали.
— Грехи, говоришь, смывает, — повторила она. — Только не все грехи водой смоешь. Иные только кровью смываются.
Дарья вздрогнула.
— Вы о чем, матушка?
— О том, — старуха отпустила ее руку. — Ступай. Каша, поди, убежала.
Дарья отошла к печи, помешала кашу. Руки дрожали. Свекровь знает. Чует сердцем. Или видела что? Но молчит пока. А что будет, когда заговорит?
Весь день прошел в тяжелом молчании.
К вечеру снег перестал, выглянуло солнце — холодное, красное, садилось за лес.
Дарья вышла во двор, постояла, глядя на закат. Небо на западе горело багрянцем, облака вытянулись в длинные полосы, иней на деревьях вспыхивал розовым. Красота такая, что дух захватывало, а на душе было черно.
— Дарья! — окликнул кто-то.
Она обернулась. У калитки стояла Фекла. В красном платке, раскрасневшаяся с мороза, в руках — узелок какой-то.
— Здорово! — крикнула Фекла. — Пустишь?
— Заходи, — Дарья отворила калитку. Сердце колотилось где-то в горле. Фекла зачем? Узнала? Пришла ругаться?
Но Фекла вошла во двор, улыбаясь, как ни в чем не бывало.
— Я к тебе с гостинцем, — сказала она, протягивая узелок. — Пирогов напекла, дай, думаю, Дарье отнесу. А то сидишь все одна, небось, и не балуешь себя.
— Спасибо, — Дарья взяла узелок. — Проходи в избу.
— Нет, — Фекла покачала головой. — Я на минуту. Дома дети одни, Степка с ними. Он сегодня дома, не пошел никуда. Сидит хмурый, как туча. Я и ушла, чтоб не видеть.
— Чего хмурый? — спросила Дарья, стараясь, чтоб голос звучал ровно.
— А кто его знает, — Фекла вздохнула.
— С Крещения сам не свой. Вчера ночью уходил куда-то. Вернулся под утро, весь в снегу, молчит, зуб на зуб не попадает.
Я спрашиваю: где был? А он: «На реку ходил, молился».
Тоже мне, молильщик нашелся.
Всю жизнь не молился, а тут на старости лет набожным стал.
У Дарьи земля ушла из-под ног. На реку ходил. Молился. Значит, не приснилось ей все. Значит, было.
— Может, и вправду молился, — сказала она тихо. — Крещение же.
— Ага, — Фекла усмехнулась. — Знаю я эти молитвы. Ладно, побегу я. Ты пироги-то ешь. Я с капустой делала, как ты любишь.
Она ушла, махнув рукой на прощание. А Дарья долго стояла посреди двора, прижимая к груди узелок с пирогами, и смотрела, как закрывается калитка.
Ночью она не спала. Лежала на лавке, смотрела в темноту и думала. Думала о том, что Степан тоже не спит, тоже мучается, тоже помнит. И от этого было и сладко, и горько, и страшно.
Под утро задремала. Приснился ей сон: будто идет она по лесу, по глубокому снегу, а вокруг ни души, только деревья стоят голые, черные. И вдруг видит — впереди прорубь, большая, черная, и в ней кто-то тонет. Она бежит, кричит, а подойти не может — ноги в снегу вязнут. А когда добежала, никого уже нет. Только пузыри на воде.
Проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, как бешеное. В избе было темно, свекровь похрапывала на печи. За окном занимался рассвет — серый, нехотя.
Дарья встала, умылась ледяной водой, привела себя в порядок. День обещал быть трудным. Надо было идти к колодцу, а там могла встретиться Фекла. Или он. Или кто похуже.
Она накинула шубейку, взяла ведра и вышла. Утро выдалось морозное, но тихое. Снег лежал пушистым ковром, ни ветерка. Небо высокое, бледно-голубое, солнце только поднималось из-за леса, золотило верхушки деревьев.
У колодца никого не было. Дарья набрала воды, поставила ведра на снег, перевела дух. Хорошо было стоять так, одной, смотреть на заснеженную деревню, на дым из труб, на ворон, что кружили над крышами.
— Дарья, — раздалось за спиной.
Она вздрогнула, обернулась. Степан стоял в двух шагах, в тулупе, без шапки, волосы растрепаны. Лицо бледное, под глазами круги, будто не спал несколько ночей.
— Ты чего здесь? — спросила она шепотом. — Увидят же.
— Не увидят, — он оглянулся. — Фекла дома, дети с ней. Я на минуту.
— Зачем?
Он шагнул ближе. Дарья отступила — уперлась спиной в сруб колодца.
— Зачем пришел? — повторила она.
— Посмотреть на тебя, — сказал он просто. — Увидеть. Знать, что ты есть.
— Степан, — она замотала головой. — Не надо. Уходи. Грех это.
— Знаю, — он провел рукой по лицу. — Все знаю. И что грех, и что нельзя. А ничего поделать не могу. Ты как зараза какая — в крови у меня.
Дарья молчала. Смотрела на него и видела, как ему плохо. И себе плохо. А сделать ничего нельзя.
— Степан, — сказала она тихо. — У нас нет будущего.
Ты женат, у тебя дети.
Я вдова. Нас осудят, со свету сживут. Фекла — добрая баба, она не заслужила. Дети твои не заслужили. Зачем нам это?
— А затем, — он сжал кулаки, — что жизнь одна.
И что я без тебя не живу, а существую.
Как скотина: ем, сплю, работаю.
А душа мертвая. Ты мне душу разбудила.
Она покачала головой.
— Неправда это. Не может один человек другому душу разбудить. Душа от Бога. А мы с тобой... мы грешим.
— Пусть грех, — он шагнул еще ближе. — Я в ад готов идти, только бы знать, что ты есть.
— А я не готова, — Дарья подняла на него глаза. В них стояли слезы. — Я Бога боюсь. И людей боюсь. И за тебя боюсь. Уходи, Степан. Ради Христа.
Он долго смотрел на нее. Потом медленно разжал кулаки, опустил руки.
— Уйду, — сказал глухо. — Только знай: я все равно тебя люблю. И никуда это не денется.
Повернулся и пошел прочь по тропинке, не оглядываясь. Дарья смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Потом опустилась на колени прямо в снег, закрыла лицо руками и заплакала.
Плакала долго, навзрыд, как в детстве не плакала. Слезы замерзали на щеках, руки коченели, а она все плакала и плакала.
— Баба, ты чего? — раздалось рядом.
Дарья подняла голову. Рядом стояла старуха Анисья, та самая, у которой посиделки были.
Стояла, опираясь на клюку, смотрела на Дарью пристально.
— Ничего, — Дарья встала, вытерла лицо рукавом. — Устала просто.
— Устала, — повторила Анисья. — Не от работы устала, от дум. Вижу я. Глаза у тебя нехорошие. В грех впадешь, девка. Или уже впала?
— Нет, — быстро сказала Дарья. — Не впала.
— А глаза горят, — старуха покачала головой. — Смотри, Дарья.
Степан-то Горелов давеча мимо прошел. Хмурый, как ночь.
Ты с ним не встречайся. Беда будет.
— Не встречаюсь я, — Дарья подхватила ведра. — Мне домой пора, свекровь ждет.
— Иди, — Анисья посторонилась. — А как придешь, в ноги ей поклонись, покайся. Может, простит.
Дарья ничего не ответила, пошла к дому. Ведра были тяжелые, руки замерзли, а в голове одно: «Она видела. Анисья видела Степана. Теперь вся деревня узнает».
Но день прошел тихо. Никто не приходил, не стучал, не кричал под окнами. Только к вечеру опять набежали тучи, повалил снег.
Дарья сидела у окна, смотрела на снегопад и думала: заметет, заметет все следы. И ее грехи заметет? Или нет?
— Дарья, — позвала свекровь. — Иди вечерять.
Она подошла к столу, села. Есть не хотелось, но ложку в руках держала, чтоб свекровь не приставала.
— Ты чего такая? — спросила старуха. — Опять не спала?
— Спала, — соврала Дарья.
— Врешь, — свекровь отодвинула миску. — Глаза у тебя, как у затравленной волчицы. Скажи мне, Дарья, пошто мучаешься? Легче станет.
Дарья молчала, смотрела в стол.
— Не скажешь? — старуха вздохнула. — Ну, твое дело. Только помни: что бы ни случилось, я тебя не оставлю. Ты мне невестка, Алешина жена.
Я за тебя перед Богом отвечаю.
У Дарьи слезы брызнули из глаз. Она вскочила, упала перед свекровью на колени, прижалась лицом к ее коленям.
— Матушка, — зашептала. — Простите меня, грешную. Плохая я. Не могу я. Извелась вся.
Свекровь гладила ее по голове сухой ладонью.
— Знаю, — сказала тихо. — Все знаю. Вижу ведь, как ты на него глядишь.
И он на тебя. Не слепая я.
— Что же делать мне? — Дарья подняла заплаканное лицо. — Научите.
Старуха помолчала, глядя на иконы в красном углу.
— Молись, — сказала наконец. — И терпи. Любовь — она как пожар. Сначала искра, потом пламя. А потом или сама погаснет, или все дотла сожжет. Ты молись, чтоб погасла. Потому что если сожжет — пепелище останется. И тебе на нем жить.
— А если не погаснет? — прошептала Дарья.
— Тогда... — свекровь перевела взгляд на нее. — Тогда сама решай. Только помни: свое счастье на чужом несчастье не построишь .
Фекла — добрая баба. Дети у них малые. Ты им судьбу не ломай.
Дарья кивнула, уткнулась лицом в колени свекрови и долго плакала. Старуха гладила ее по голове, и обе молчали.
За окном мела метель, завывал ветер в трубе. А в избе было тихо, тепло, пахло хлебом и сушеными травами. И Дарья вдруг поняла, что свекровь — не враг ей. Не судья. А может, и защитница. И от этого стало чуть легче.
Прошла неделя. Морозы стояли лютые, но народ не унывал — готовились к Масленице, хотя до нее еще далеко было. Дарья жила как во сне: делала все по хозяйству, разговаривала со свекровью, даже улыбалась иногда. А внутри все горело.
Степана она не видела.
Знала, что он жив, что работает, что дома. Фекла забегала пару раз — все тараторила, жаловалась на мужа: хмурый, молчит, детей не замечает. Дарья слушала, кивала, а сердце разрывалось.
— Ты бы поговорила с ним, — сказала как-то Фекла.
— Может, мужику какое слово надо. А то я баба, что с меня взять?
— С чего мне с ним говорить? — испугалась Дарья.
— Ну, вы ж знакомы. Алеша ваш дружил. Может, вспомните чего, разговорится.
— Нет, — Дарья покачала головой. — Не пойду я.
Нечего нам говорить.
Фекла посмотрела на нее странно, но ничего не сказала.
Ушла, оставив после себя запах мороза и сомнений.
В тот же вечер Дарья долго стояла на коленях перед иконами. Молилась истово, со слезами, просила Богородицу утишить сердце, забрать эту муку, вернуть покой. Иконы молчали, лампадка мигала, тени плясали по стенам.
— Матушка, — шептала Дарья. — Помоги. Не могу я больше. Изнемогаю.
И вдруг ей показалось, что лик Богородицы чуть наклонился, будто кивнул. Или показалось? Дарья замерла, вглядываясь. Нет, показалось. Просто свет лампадки дрогнул.
Но на душе стало чуть легче. Словно кто-то погладил по голове невидимой рукой.
Легла спать — и впервые за много дней уснула быстро, без мучительных мыслей.
Под утро приснился ей сон. Будто идет она по полю, по снежному, чистому, а впереди — церковь, белая, с золотыми куполами. Колокола звонят так сладко, что сердце заходится. Идет она к церкви, а снег под ногами не скрипит, мягкий, как пух. И вдруг видит: на паперти стоит Алеша. Живой, здоровый, в белой рубахе, улыбается ей.
— Дарья, — говорит. — Не ходи туда. Вернись.
Она хочет подойти, а ноги не слушаются. Будто кто держит.
— Алеша, — кричит она. — Алеша, прости меня!
А он тает, тает, как туман, и исчезает. Только колокола звонят.
Проснулась Дарья в слезах. Сердце колотилось, как бешеное. За окном уже светало, мороз рисовал на стеклах узоры. Свекровь возилась на печи, кашляла.
— Чего ревешь? — спросила старуха.
— Сон плохой, — ответила Дарья.
— Сон — не явь, — проворчала свекровь. — Вставай, корова мычит.
Дарья встала, оделась, вышла во двор. Утро было морозное, ясное. Солнце только поднималось, золотило снег, иней на деревьях горел алмазами. Красота такая, что дух захватывало.
Она постояла на крыльце, глядя на это великолепие, и вдруг поняла: жить надо. Как бы ни было тяжело, как бы ни болело сердце — жить. Потому что жизнь — она вот такая: с морозом и солнцем, с горем и радостью, с грехом и покаянием.
— Господи, — прошептала она. — Дай сил.
И пошла доить корову.
. Продолжение следует.
Глава 4