начало истории
Когда Антон вышел в посёлке на остановке, уже почти совсем стемнело. Впереди него к деревне спешили две женщины с большими тяжёлыми сумками, и поклажа их ничуть не смущала: шли резво, бойко, о чём‑то болтая.
Антон снова подумал, что мир его жены — совсем другая губерния, а он даже не постарался её получше узнать: всё мать слушал, да на Ксюшу с иронией поглядывал. На перекрёстке он свернул направо, к краю посёлка, до конца длинной улицы нужно было ещё дойти.
Возле дома деда Ксении Антон немного замешкался, подбирая нужные слова. Надёжной версии объяснить этот жестокий розыгрыш он так и не придумал: слишком уж сценарий, снятый по заказу его матери, был жестоким и непростительным.
Искать и звать Ксюшу не пришлось. Она стояла на крыльце, держа на руках маленького Ивана. Антон возликовал в душе: он теперь отец, у них с Ксюшей родился сын. Каким же заблуждением было менять родную, понятную женщину на другую, чужую, так и не ставшую своей.
Мужчина решительно толкнул незапертую калитку, прошёл во двор, сделал пару шагов к крыльцу, но дальше идти не решился.
— Ксюша, любимая моя, ты сможешь меня простить за этот мерзкий поступок? Давай оставим его в прошлом, закроем эту ужасную страницу. Посмотри на меня. Это я, твой Антоша, как ты любишь меня называть. А у тебя на руках наш сын, Ванечка. Я больше никогда не обижу тебя. Мы съедем от матери, будем жить отдельно, вместе.
Ксения повернула голову на звук голоса, обернулась на ворвавшиеся в деревенскую тишину слова и произнесла всего одну фразу:
— Ты ошибаешься, Антон. Ваня не твой ребёнок. Я родила его от другого мужчины.
Немного поколебавшись, она добавила:
— Уже поздно. Я оставлю тебя переночевать в доме, темень на дворе. Как знать, будешь так поздно возвращаться домой — ещё лихие люди нападут. Будет ли у тебя ещё шанс вернуться с того света?
Решив спрятать подальше сарказм, женщина продолжила:
— Завтра мы все втроём поедем в город, сдадим тест ДНК на отцовство. Я хочу лично отдать его результаты в руки Зинаиде Марковне. Ты в шоке от услышанного, что не ты кровный отец Вани? Это пройдёт. Бывают и такие метаморфозы в жизни. Никто из нас не проиграл и не выиграл. Один — один.
Антон сделал несколько шагов назад. Он не верил словам жены. Это она придумала от обиды, унижения, предательства. У неё точно не было другого мужчины параллельно с ним, когда они познакомились, — он бы понял, почувствовал. Это выдумки, бред, галиматья. Она решила так сделать ему больно, и он в глубине души был согласен, что она имеет на это право, вспоминая, как они с матерью обошлись с ней.
Всё запуталось. Надо было найти нить Ариадны и выйти из этого жизненного лабиринта. Почему Антону вдруг вспомнились мифы Древней Греции, именно Тауру, он бы сейчас и сам не ответил. Он лишь лихорадочно думал, что ночевать в деревне не останется: каждому из них с новой бедой надо ночь пережить отдельно. Утро будет мудренее.
Ксения накормила Ваню, проверила в холодильнике запас продуктов, пока малыш спокойно лежал на большой дедовой кровати. Потом укачала сына и сама забралась в постель с мягкой пуховой периной. Мама была далеко, подруг после замужества почти не осталось — советоваться было не с кем.
Первым ощущением стало то, что с её плеч свалился огромный тяжёлый камень: она наконец решилась сказать мужу правду. Ваня — не его сын. Сколько раз она говорила себе, что ложь всё равно раскроется, сколько раз прокручивала в голове, как и когда это случится, — но не знала, что выпалит Антону эту информацию именно сейчас, в этих странных, неожиданно жестоких для неё обстоятельствах.
И всё‑таки она испытывала невероятное облегчение: больше не нужно юлить и врать. Та давняя история неумолимо выползла на свет Божий. Тайное всегда становится явным — теперь у неё не было в этом никаких сомнений.
Тот день был чуть больше года назад. У одной из её коллег намечалась большая, пышная свадьба. На работе всем было не до борща и котлет, в общежитии только и говорили, что Ириша позовёт всех девочек в бар на девичник.
Шептались: жених у Ирки из «этих, из музыкантов» — в филармоническом оркестре работает, а раньше в рок‑группе на барабанах стучал. Говорили, что в баре, куда они пойдут, его старые друзья будут весь вечер выступать. У них гастроли где‑то по соседству, вот они и решили дружку сюрприз устроить. Да он всё заранее прознал: велел Ирке подружек собрать и предупредил, чтобы в другое место ни ногой — ревнивый, как дьявол.
Ксюша идти в бар отказывалась наотрез: не её тип развлечений, рок‑концерты слушать. «Будут на всю громкость по голове низкими частотами бухать — какое тут удовольствие?» — ворчала она. Но её уговаривали всей дружной женской бандой.
Её даже одели с ног до головы под формат вечеринки: короткая джинсовая юбка, свитер оверсайз, скрывающий пышные формы. Ксюша чувствовала себя как клоун на арене. А колготки в чёрный горошек всё время норовили сползти. «Лучше бы свои старые, проверенные надела, а не на эту красоту позарилась», — думала она, бегая в туалет и натягивая «горошинки» обратно. Снять бы совсем, да на улице прохладно.
Ожидаемая рок‑группа должна была выступать у края танцпола. Там уже сияли в огнях музыкальные инструменты, провода опутывали зал, мужчина средних лет несколько раз проверил микрофон: «Раз, раз. Ребята, как меня слышно?» — и зал горячо заверил, что слышно отлично.
И тут вышли они — музыканты. Высокие, стройные, почти космические в своих кожаных нарядах с металлическими клёпками. Дед Ксении сказал бы: «Ишь, какие волосатые», но это было бы несправедливо — волосы роскошные, чистые, волнами спадают на плечи. Даже цвет волос — как на шахматной доске: два ярких блондина и два антрацитовых брюнета. Зрелище завораживало.
Когда к внешнему эффекту добавилась музыка, зал взорвался восторгом. На девичнике у Ириши напитки лились рекой, а на закуску были только канапе с сыром и фруктами да маленькие тарталетки с лёгкими салатами, плюс конфеты и пирожные — аппетит они утоляли слабо. Виновница торжества хотела сделать всё «как на светском рауте», показать, какая она продвинутая, не как у плиты в кафе с тазиками салатов.
Через час, под грохот очередного западного хита, Ксюша поняла, что начинает путать виноград с оливками, а дольки апельсина — с кружочками лимона в сахаре. Зал странно гудел и качался. Может, не стоило так налегать на коктейли, но они на вкус были как фруктовый компот и выглядели так шикарно, что устоять было невозможно.
Все девочки были взбудоражены: глаза блестели, улыбки ширились, танцы становились всё зажигательнее. Залом овладела безбашенная раскрепощённость. Когда музыканты объявили перерыв, девушки гурьбой двинули в туалет, где усилили макияж, расползающийся на раскрасневшихся лицах.
Ксюша в который раз мучилась с колготками. Коварная деталь одежды на сей раз не слушалась неловких рук. Борьба с «чёрными горошинами» закончилась лопнувшим терпением чулочно‑носочного изделия: большая дыра и армия стрелок рванули в разные стороны. Стало ясно, что надеть под короткую юбку ей больше нечего.
За столик Ксения вернулась в растрёпанных чувствах. Тут как раз подоспел жених Ирины и привёл своих друзей — тех самых кожаных рок‑музыкантов. Взволнованные девушки стали тесниться на мягких диванчиках. Рядом с Ксюшей усадили черноволосого парня с вьющимися локонами до плеч и карими глазами.
В общей суете красавчик случайно коснулся её ноги и очумело вытаращил глаза:
— Смело, однако, леди! Конец ноября, а вы, можно сказать, босая!
Ксюша тут же покрылась пунцовыми пятнами и начала оправдываться:
— Я в своём уме. Была в колготках, но они только что порвались, пришлось выбросить.
Парень внимательно посмотрел на неё, потом оценивающим взглядом окинул фигуру под безразмерным свитером и веско заметил:
— Я думаю, что это не причина, чтобы мёрзнуть. Я сейчас вернусь.
Через пять минут Ксения удивлённо увидела, как брюнет у барной стойки подаёт ей какие‑то загадочные знаки. Смелости после коктейлей у неё было хоть отбавляй, и она, неуклюже выбравшись из‑за столика, поплелась к нему.
Добравшись, она не успела и рта открыть, как он хищно схватил её за руку и потащил к санитарным комнатам. Засунув в ладони какой‑то свёрток, практически втолкнул Ксюшу в туалет со словами:
— Разберётесь там сами.
В пакете оказались чёрные, отлично тянущиеся лосины — настоящее спасение. В её положении это было таким везением, что она чуть ли не заурчала от удовольствия. «Господи, ты правда есть! Это ты послал мне этого кареглазого рыцаря. Слава Богу! И не мёрзну, и вид теперь приличнее», — радостно подумала она.
Когда Ксения вернулась за стол, музыканты уже снова были на сцене. Ирина и остальные девушки даже не заметили её отсутствия: с упоением наливали, закусывали, обсуждали новость о том, что после вечеринки все поедут к жениху на дачу.
Там собирались «выпить кофе и пообщаться с его друзьями»: уже завтра вечером музыканты должны были уехать в следующий город гастрольного турне. Большие сцены им пока были недоступны, зато в клубах и на площадках торговых центров они пользовались успехом и зарабатывали, как могли.
Из бара весёлая компания высыпала гурьбой. У ребят был свой старенький автобус‑пазик, в котором все должны были уместиться вместе с инструментами. Ксюша, бесконечно благодарная своему «спасителю», хотела поблагодарить его, но в тёплом салоне её тут же сладко сморило.
Она смутно помнила, как они доехали до места, потом словно услышала голос Ирины:
— О, да Ксюху нашу совсем развезло! Дорогой, здесь есть какая‑нибудь свободная комната? Я её сейчас спать уложу, в продолжении вечеринки она уже вряд ли сможет участвовать.
Кажется, они с подругой поднялись на второй этаж. Последнее, что запомнила Ксения, — потрясающе мягкий, уютный плед. Она улеглась под него с головой и провалилась в объятия Морфея.
За окном начали падать первые в этом году снежинки: осень уступала права зиме. Внизу, на первом этаже, молодёжь растапливала камин, собиралась варить глинтвейн с фруктами, горячо споря, добавлять ли в него корицу. Кто‑то включил негромкий блюз, и по дому поплыли убаюкивающие звуки музыки. Ксения этого уже не слышала.
В удобных лосинах и тёплом свитере, не стеснявшем движений, ей спалось безмятежно, будто она снова оказалась в дедушкином деревенском доме. Вот‑вот старик поправит под ней большую пуховую подушку, поцелует в лоб на ночь. Простое человеческое счастье — оно не обязательно большое и заметное, иногда прячется в таких вот мелочах, которые многие уже разучились ценить.
Ранним утром Ксюша, к собственному удивлению, проснулась бодрой, как огурчик: ни головной боли, ни похмелья. Первое мгновение она не могла понять, где находится: за окном лежал снег, в воздухе пахло цитрусами, ванилью и корицей. «Неужели я проспала до Нового года, как пушкинская спящая красавица?» — мелькнуло у неё в голове.
На широкой кровати рядом с ней кто‑то мирно посапывал. Ксения быстро поняла, что это её вчерашний спаситель — тот самый брюнет. Он спал, даже не сняв кожаных брюк и чёрной льняной рубашки.
«Как мы здесь оказались вдвоём в одной постели?» — в панике подумала она и с ужасом поняла, что не помнит абсолютно ничего. Невольно залюбовалась: красивое лицо, длинные густые ресницы, губы с упрямой маленькой складкой у уголка, тело без единого видимого изъяна. Любовного опыта у Ксюши практически не было. Если быть честной — не было совсем.
У Ксении до той ночи вообще не было близких отношений с мужчинами: максимум — невинный поцелуй одноклассника на выпускном и короткая юношеская симпатия к «очкарику», который потом уехал учиться в Москву и исчез из её жизни с концами.
После училища она полностью ушла в учёбу и работу: оттачивала мастерство кулинара, радовалась удачному распределению в заводское кафе и отдельной комнате в общежитии — не до свиданий и ухажёров.
Проснувшись на даче рядом с рок‑музыкантом, Ксюша, аккуратно выбравшись из постели, спустилась вниз и увидела вповалку спящих ребят группы и подруг, а затем, приняв душ и надев свои спасительные лосины и свитер, на кухне замесила тесто и нажарила стопку блинчиков к всеобщему пробуждению.
Вернувшись с подносом в комнату, она застала брюнета уже бодрствующим: он представился Вороном и легко перевёл общение на «ты», шутя о кефире как о спасении для молодого музыканта с похмелья, а её блины похвалил как дело рук будущей отличной жены‑хозяюшки.
Ксения согласилась на «ты», призналась, что сама готовила завтрак, и, не найдя в комнате ни стула, ни кресла, по приглашению Ворона устроилась рядом под пледом смотреть фильм, ощущая с ним необыкновенную лёгкость.
Она поблагодарила за лосины, а он объяснил, что это вещи младшей сестры, забытые после гастролей. Эти слова её успокоили, но затем музыкант, понюхав её волосы, сказал, что она «вкусно пахнет шампунем и блинчиками с ванилью» и что такое чудо «так и хочется поцеловать».
Прикоснувшись носом к её уху, он поцеловал её, и Ксения впервые в жизни испытала настолько сильный, одновременно пугающий и сладостный прилив чувства, будто всё остальное в мире померкло.
Для Ворона это оказалось неожиданностью: он думал, что девушка понимает возможный финал, а она оказалась девственницей; впереди у группы был тяжёлый график: через несколько часов им нужно было ехать дальше на концерт за сотни километров, а их жизнь‑кочёвка не позволяла заводить постоянные отношения.
Когда за дверью послышался стук и выглянул жених Ирины, он, оценив картину рассыпавшихся по кровати пледов и одежды, решил, что между «вороном» и «пампушкой из заводского кафе» ничего серьёзного быть не могло, и пригласил всех вниз: компания решила задержаться на даче, заказали из города пиццу, шашлыки и прочие вкусности.
Ксюша, сославшись на дела, отказалась оставаться, и Ворон неожиданно заявил, что тоже поедет в город по своим делам, настояв на совместном такси.
Дорогу до общежития они почти целиком провели в молчании; возле здания музыкант расплатился с водителем и пошёл следом, объяснив, что хочет поговорить и уехать, не оставив раны в её душе.
Она не стала его гнать: пригласила к себе в комнату, пообещала сварить фирменный кофе и угостить домашним печеньем, оставленным после девичника.
В комнате его словно снова накрыла волна желания: он сам не понял, почему опять не смог удержаться, и после повторной близости, спохватившись по часам, сказал, что ему нужно выезжать и он не может ничего обещать, но их встреча точно не станет для него пустой случайностью.
Ксюша спокойно ответила, погладив его по тёмным кудрям, что оба понимают: «такое бывает», их миры движутся параллельно и им не суждено пересечься; она сильная, всё проходит, и она рада, что впервые испытала счастье именно с ним.
Ворон, целуя её губы с лёгким запахом ванили, впервые остро почувствовал изнанку кочевой, романтизированной жизни свободных музыкантов: она заставляет их снова и снова бросать по пути по‑настоящему важных людей.
Ксюша не проводила Ворона до улицы, потому что боялась, что расплачется и выдаст, насколько ей больно его отпускать, поэтому, натянув старый махровый халат, подошла к запотевшему окну и наблюдала, как он уходит в снег, сравнивая его с чёрной кометой, пронёсшейся через её жизнь.
На следующий день она уже снова стояла у плит, колдуя над кастрюлями в заводском кафе, а Фёдор‑Ворон тем временем впервые ощущал полное нежелание выходить на сцену под своим сценическим именем, думал о «ванильном пончике» — так он прозвал Ксению про себя — и понимал, что кочевая жизнь музыканта не даёт ему права на серьёзные отношения; именно эта встреча подтолкнула его к решению бросить гастрольную жизнь и вернуться в Москву.
Через пару недель Ксения узнала о беременности: её тошнило на кухне, она упала в обморок после тяжёлого банкета, а подруги по общежитию сразу поставили «диагноз», который позже подтвердился в женской консультации.
Ира возмущалась, что Ксюша «вляпалась» в историю с Вороном, напоминала о его репутации ловеласа и убеждала подругу как можно скорее «затянуть в постель» нового ухажёра Антона, чтобы у ребёнка был «официальный» отец и «не было безотцовщины», цинично рассуждая, что за грехи одного мужчины должен «ответить» другой.
Ксении эти расчётливые планы были неприятны: она ясно понимала, что с рок‑музыкантом, скорее всего, больше не встретится, но при этом была по‑настоящему счастлива, что носит под сердцем именно его ребёнка и считает ту ночь подарком судьбы, а не ошибкой.
Появление Антона она восприняла как вариант земной опоры: он был искренен, не вызывал отторжения, и внутри у неё сложилась мысль, что, раз «звёздный музыкант» не может быть рядом, у ребёнка хотя бы будет добрый земной отец, а тайна о настоящем отце останется только в её сердце.
Она немного боялась, что Зинаида Марковна сопоставит сроки, но свекровь жила в своём мире, не вникала в детали начала их романа и была занята собственными «аристократическими» фантазиями, зато с аппетитом ела всё, что готовила Ксюша.
Настоящим испытанием стал момент, когда Ксения впервые увидела новорождённого Ваню: чёрные завитки волос на его голове болезненно напомнили ей Ворона, и она остро почувствовала, что Антона не любит и продолжает жить в самообмане.
Мысли о том, что она не хочет лгать мужу, не желает его предавать и устала от фальши, приходили всё чаще; совесть в отношении Зинаиды Марковны при этом её почти не мучила, потому что она чувствовала фальшь в поведении свекрови и относилась к её «бабушкиной» роли как к игре.
Ксения приняла для себя решение: как только родится сын, она скажет Антону правду, что он не является биологическим отцом ребёнка, но осуществить этот план не успела, потому что Антон «погиб» на стройке, а потом были больница, тяжёлый период между сном и явью и сами роды.
В начале совместной жизни после трагедии Зинаида Марковна проявляла такую заботу о невестке и внуке, что лёд в сердце Ксюши чуть‑чуть подтаял, и ей даже показалось, что она ошибалась в свекрови, пока случайно подслушанный ночной разговор не расставил всё на свои места и не вскрыл жестокий обман.
Убирая дедов дом в деревне, Ксения нашла спрятанное им заранее письмо в шкатулке с мамиными немецкими посланиями: дед писал, что её всегда ждут в деревенском доме, а в конверт вложил две купюры по пять тысяч рублей с припиской, что это всё, что он мог отложить для неё на «последний подарок», чтобы она купила себе что‑то на память.
Эта находка растрогала Ксюшу до слёз и стала для неё символическим «первым капиталом» новой жизни: в деревне свои люди помогут, она найдёт работу и обязательно справится.
Ксения очень быстро нашла в деревне работу повара на полставки при небольшом производстве молочной продукции, куда её взяли вместе с Ваней, и мальчик рос спокойным, понимающим ребёнком, будто чувствуя, как маме трудно.
Параллельно она выполнила своё внутреннее обещание: настояла на ДНК‑тесте, который подтвердил, что Антон не является биологическим отцом Вани, чем окончательно разрушила планы Зинаиды Марковны, вложившей столько сил в свой коварный замысел.
Антон, узнав правду, съехал от матери, ушёл в работу и фактически оборвал с ней эмоциональный контакт; с Ксенией они развелись быстро и болезненно, не желая больше видеть друг друга, и единственной отрадой для героини стал сын, ради которого ей хотелось жить и держаться.
Тем временем Фёдор, бывший Ворон, спустя несколько лет закончил университет с красным дипломом юриста, отказался от рок‑карьеры и стал начальником юридического отдела в отцовской компании, внешне полностью изменившись, но при этом так и не сумев забыть «ванильный пончик» — Ксению.
Он узнавал о ней через Ирину и знал лишь, что Ксюша вышла замуж, родила сына и куда‑то уехала, тогда как сам жил серией необязывающих романов, понимал, что кабинет и должность ему даны авансом, и готовился к очередному корпоративному празднику, где судьба неожиданно свела его с ней.
К этому моменту Ксения успела открыть популярную закусочную в областном центре, где делала «честный» фастфуд с натуральными продуктами, привлекая клиентов именно качеством, и столичный ресторатор заметил её работу, предложив возглавить кейтеринговое подразделение в Москве с жильём и перспективами для Вани.
После уговоров коллег она согласилась на переезд, и на важной московской вечеринке по поводу заключения крупного контракта именно её команда обеспечивала изысканный фуршет; владелец ресторана, хваля «кулебную колдунью», позвал её познакомиться, а чуть в стороне Фёдор вдруг увидел, что к ним идёт та самая Ксюша, только уже более зрелая и уверенная.
Ксения его сразу не узнала: рассыпалась в профессиональной скромности, сказала, что «вкладывает душу и фантазию» в каждое блюдо, и, закончив разговор с босами, поспешила домой, где Ваню временно присматривала соседка.
На улице её догнал мужчина, взволнованно представившийся: «Это я, Ворон», — и сердце Ксюши узнало его быстрее, чем глаза; она без игр согласилась, чтобы он проводил её, и, дойдя до подъезда, прямо сказала, что у него есть сын Иван, которому уже пять лет, и теперь Фёдор должен решить, кем он хочет быть для мальчика — папой или «дядей Федей».
Она подчеркнула, что не станет ломать ребёнку психику: если Фёдор решит, что Ваня ему «не ко двору», она примет это и продолжит растить сына сама, как делала все эти годы.
От эмоций Фёдор почти не говорил, только спросил номер этажа, влетел с ней лифтом наверх и у двери соседки успел увидеть, как на площадку выскакивает черноволосый кудрявый мальчик с огромными карими глазами.
— Ну, здравствуй, сын! — только и сказал он, пообещав, что им предстоит долгий разговор и прося у мальчика внутреннего прощения за своё длительное отсутствие.
В этот момент, по авторской метафоре, где‑то в небе две параллельные линии, которыми были судьбы Ксении и Фёдора, наконец сошлись в одной точке, а внизу это почувствовали только трое: взрослый мужчина, маленький мальчик с такими же чёрными кудрями и женщина «приятной полноты», от которой всё ещё чуть пахло ванилью.