Брат исчез за калиткой, и Вера осталась стоять под воротами родительского дома как нищая, как попрошайка. За забором слышались приглушенные голоса, женский — резкий, недовольный, и мужской — что-то доказывающий, оправдывающийся. Ветер шевелил волосы, с улицы тянуло холодом, и Вера зябко куталась в свое дурацкое пальто. Хотелось заплакать, а еще лучше развернуться и уйти, но куда? Завтра хоть белый день, что-то можно придумать, но оставаться на улице ночью, зимой – это верная погибель.
Оксана не отказала. Веру впустили в дом, но постелили на раскладушке, которую брат поставил в неотапливаемом коридоре. Это было узкое помещение между входной дверью и кухней, где обычно хранили резиновые сапоги, рабочие куртки и стоял старый холодильник, который громко гудел и вздрагивал каждый час. Пахло здесь сыростью, махоркой и засохшей грязью с обуви.
За дверью как раз находилась кухня и Вера слышала, как все семейство стучит ложками об тарелку. Звуки были такими домашними, такими обычными — звон вилок, детский смех, голос Оксаны, которая прикрикнула на мальчишек, чтобы те ели аккуратно. Вера сидела на краешке раскладушки, прижимая к груди рюкзак, и смотрела на свои разбитые ботинки. Ей казалось, что она находится в театре за стеклом: там, за дверью, жизнь, а здесь, в холодном коридоре, лишь ее бледная тень.
Когда мальчишки вышли из-за стола и побежали в комнату, их топот прозвучал за стеной гулким эхом. Из кухни послышались шаги и тут же открылась дверь. В сени вышла пожилая женщина, вероятно мать Оксаны. Она была сухощавая, с жестким взглядом и поджатыми губами. На Веру даже не взглянула, прошла мимо, как мимо пустого места, задев ее краем длинной юбки, и вышла из дома, видимо в свою жилую времянку. Хлопнула дверь, и снова наступила тишина, нарушаемая только гулом холодильника.
На кухне снова загремели тарелки. Оксана убирала со стола, затем начала мыть посуду. Вера слышала, как журчит вода, как позвякивают чашки. Веру к ужину так никто и не пригласил. Ни брат, ни его жена не вышли, не позвали, даже не спросили, голодна ли она. Желудок сжался от голода, напоминая, что последний раз Вера ела еще вчера утром в поезде — какой-то черствый пирожок с картошкой, купленный у проводницы.
Она оглянулась по сторонам, увидела ящик, где лежали яблоки, щедро пересыпанные опилками. Ящик стоял в углу, прикрытый мешковиной. Вера осторожно приподняла край, достала одно яблоко — крепкое, краснобокое, пахнущее осенью и детством, — вытерла его об рукав пальто, надкусила и … горько заплакала. Слезы потекли сами собой, смешиваясь со сладким яблочным соком. Она плакала беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал, чтобы не дай бог не вышли из кухни и не застать ее в этой унизительной слабости.
— Чтобы завтра ее здесь не было, – отчетливо услышала Вера слова Оксаны. Голос невестки был резким, как скрип несмазанной двери, и в нем звенела сталь. Оксана не говорила, а рубила сплеча, будто утверждала окончательный приговор.
— Уйдет, не переживай, — пробурчал Федор, и Вера представила, как он мнется у печки, крутит в руках зажигалку, не зная, куда девать глаза. – Думаешь я сам рад, что она приперлась? Лицензии врача ее лишили, ни кола-ни двора, еще и зэчка! Ей никто здесь работу не даст! Осядет на нашей шее, потом не избавиться.
— А я тебе о чем? – поддержала мужа Оксана, и Вера услышала, как та с грохотом поставила кастрюлю на плиту. — Добренькими быть в такой-то ситуации – себе дороже. Потом пожалеем, да поздно будет! Лучше сразу. Завтра же ее выпроваживай отсюда. Ничего, она баба битая, выкарабкается. А у нас двое детей и мать - старуха!
— Понимаю, Оксан, хватит уже! Что ты заладила! Пойду, выйду покурю, – вздохнул брат. Вера услышала, как скрипнул стул, и замерла, боясь, что он сейчас выйдет в коридор и увидит ее, сидящую с яблоком в руке и мокрым лицом.
— Здесь кури! – остановила мужа Оксана. – Форточку открой и возле печки кури. А то еще сейчас перехватит тебя, дурака, на уши "присядет", ты уши и развесишь! — Голос Оксаны звенел подозрением, будто Вера была не сестрой ее мужа, а прожженной мошенницей, которая только и ждет момента, чтобы втереться в доверие и обобрать их до нитки.
Но Вера не собиралась никому “присаживаться на уши”, она прекрасно все поняла и не собиралась здесь оставаться. Каждое слово, долетавшее с кухни, било наотмашь, оставляя синяки на душе. Вот только утро настанет и она сразу же уйдет. Она доела яблоко, спрятала огрызок в свой рюкзак, чтобы не оставлять следов, и легла на раскладушку, укрывшись своим дурацким пальто.
Уснуть так и не удалось. Всю ночь Вера крутилась на жесткой раскладушке, стараясь поворачиваться так, чтобы она не скрипела жалобно, противно, как и ее душа. Пружины впивались в спину, холодный воздух из-под двери пробирал до костей. Где-то рядом гудел холодильник, иногда замолкая и снова включаясь с громким щелчком.
Вера думала о маме. Как они сидели на этой кухне, пили чай с вареньем, и мама говорила: "Дочка, ты главное держись за правду. Правда всегда наружу выйдет". Где теперь та правда? Затоптана, размазана по асфальту, заперта за семью замками. А утром… едва небо начало сереть в предрассветной дымке, первые лучи еще не пробились сквозь тучи, но тьма уже начала рассеиваться, Вера взяла свой рюкзак, оглянулась на дверь кухни, за которой спали чужие, по сути, люди, и тихонько вышла за калитку. Петли скрипнули, но в доме никто не пошевелился. Собака соседская залаяла было, но быстро успокоилась.
Она знала, что брат и его жена просыпаются очень рано, чтобы собираться на работу, на фабрику, и встречаться с ними с самого утра, смотреть как они ее игнорируют, она не хотела. Не хотела снова видеть этот кислый взгляд Федора, который не мог посмотреть ей в глаза, и цепкий, оценивающий взгляд Оксаны, которая видела в ней только обузу. Лучше уйти сейчас, пока они спят, пока не начался новый день с новыми унижениями.
Она и сама не заметила, как дошла до остановки. Ноги несли ее сами, по знакомой с детства дороге, мимо домов, где она когда-то играла с подружками, мимо школы, где получила аттестат. На улице еще не рассвело, фонари горели тусклым желтым светом, разгоняя предутренний мрак. Первый автобус приедет примерно через час, судя по расписанию, нацарапанному на покосившемся столбике, поэтому Вера села в уголок павильона для ожидания автобуса, подложила под голову рюкзак и закрыла глаза.
Пластиковое сиденье было ледяным, холод пробирал даже сквозь пальто. Ночью ударил сильный мороз, поэтому было невыносимо холодно. Вера насколько могла укуталась в пальто, поджала ноги, спрятала руки в рукава, тяжело вздохнула и замерла. Нужно было подумать куда же ехать теперь, но в голове было совершенно пусто да и бессонная ночь дала о себе знать. Мысли путались, цеплялись одна за другую и рассыпались, не оставляя следа. Едва Вера начала проваливаться в сон, в ту спасительную пустоту, где нет ни боли, ни предательства, как услышала надтреснутый, старческий голос, похожий на карканье вороны:
— Эй, девка, ты жива? Замерзла что ли, дурында? Ум-то в голове есть – ночью, зимой, на остановке?
Вера открыла глаза и увидела, что над ней склонилась старуха лет восьмидесяти. Она строго смотрела из-под густых бровей и больше была похожа на бабу Ягу, чем на милую старушку. Нос крючком, подбородок выдается вперед, на голове темный платок, из-под которого выбиваются седые пряди. Одета она была в длинное пальто и валенки с галошами. В руках — старая хозяйственная сумка на колесиках.
— Я жива! Жива… наверное. Не беспокойтесь, бабушка, – попыталась улыбнуться Вера, но губы не слушались, тряслись от холода.
— Нужна ты мне больно, чтобы беспокоиться о тебе. Твоя тоска - не моя печать. Своих проблем хватает, – бурчала “баба Яга”, отходя от Веры. Она заглянула под лавки, затем покрутилась возле мусорной урны, сопровождая свои действия охами и вздохами. То присядет, то выпрямится, держась за поясницу.
— Вы что-то ищете? Может помочь? – предложила Вера. Ей стало жаль старуху, которая в такую рань копается в снегу.
— Ищешь - не ищешь, не твое дело, – грубо ответила старуха и Вера снова закрыла глаза. Холод пробирал до костей, и сил спорить не было. Спустя минут пять старуха тяжело опустилась на лавку недалеко от Веры и вздохнула. Вздох был такой глубокий, что, казалось, из старухи вышла вся жизнь.
— Так может помочь все-таки? – снова сказала Вера, приоткрыв один глаз. Ей почему-то не хотелось оставлять эту ворчливую бабку один на один с ее бедой.
— Помогальщица нашлась! Ты себе для начала помоги, – старуха пожевала губами, потом все-таки сдалась: – Вчерась вечером возвращалась с рынка местного домой и вот тут на остановке кошелек выронила. Теперь уж не найти… точно сперли.
— Много денег было? — с грустью в голосе спросила Вера, представив, как обидно терять последнее.
— Много-не много, а ценности были, – бабушка поправила платок, и в ее голосе послышалась неподдельная горечь.
Вера встала, разминая затекшие ноги, и начала внимательно смотреть по сторонам. Рассвет только начинался, но видимость была уже неплохой. Она обошла остановку, заглянула под скамейки, в сугробы, которые намело за ночь. Как вдруг заметила возле грязного сугроба, у самого столба с расписанием, кончик чего-то кожаного, потрепанного, чуть виднеющегося из-под наста. Потянула и радостно крикнула:
— Да вот же он! Ваш?
Старуха с молодецкой удалью, которую трудно было ожидать от нее в таком возрасте, подбежала к Вере, выхватила кошелек и открыла его. Пальцы дрожали, но двигались ловко. Она заглянула внутрь, перевернула его, и лицо ее помрачнело.
— Пустой, – вздохнула Вера, которая заметила, что в кошельке пусто, – значит сперли деньги.
— Не было там никаких денег, – ответила новая знакомая Веры, продолжая шарить внутри кошелька.
— Так Вы же говорили… ценности? – удивилась Вера, не понимая, что можно ценного хранить в старом кошельке без денег.
— Ценности и есть. Крест мой нательный и фотография наша с Матвеем. Свадебная. Веревочка перетерлась, я крест в кошелек. Новую купила, а кошелек-то и потеряла. — Старуха вздохнула с облегчением, прижимая находку к груди. — Есть! Оба тут. И крест, и фотокарточка. Ну, слава тебе, Господи! – Она перекрестилась, быстро и привычно, и спрятала кошелек во внутренний карман пальто.
Вера покосилась на старуху и вернулась в свой угол, на ледяное сиденье, но бабушка и не собиралась уходить. Она села рядом, теперь уже гораздо ближе, чем в первый раз:
— А ты чего тут сидишь? Кстати, меня зовут Нина Ивановна. Здешняя я. Из деревни "Три горба", знаешь такую?
— Знаю, – задумчиво ответила Вера. — Ведьмина деревня, верно? Я тоже здешняя. В этом поселке родилась и выросла. — В детстве они с ребятами бегали в ту деревню, пугали друг друга историями про ведьм, которые там живут. Старожилы говорили, что там испокон веков бабки знахарки живут, силу от предков передают.
— А если здешняя, так чего тут сидишь, домой не идешь? – удивилась Нина Ивановна. В ее глазах мелькнул неподдельный интерес.
— Нет у меня дома, Нина Ивановна. И идти мне некуда, – вздохнула Вера, и этот вздох, казалось, заморозил воздух вокруг.
— А что такое… что случилось? – брови старухи поползли вверх, собравшись на переносице домиком. Она внимательно, по-птичьи, склонила голову набок, изучая Веру.
Вера рассказала вкратце свою историю, не рассказав только за что сидела. О Вадиме, о его предательстве, о брате, который не пустил на порог, о холодной раскладушке в коридоре и разговоре на кухне, который она случайно подслушала. Нина Ивановна слушала внимательно, не перебивая, только изредка покачивала головой.
Потом достала носовой платок, большой, мужской, в клеточку, вытерла им лицо, хотя на глазах не было слез, и пожевала губами, собираясь с мыслями:
— Ну, что тебе сказать, милая. Иной раз чужие люди ближе, чем родная кровь. А о Вадиме…Крах ждет твоего Вадимку. Вся твоя накопленная энергия ударит по нему так, что упадет как подкошенный. Любовь твоя, которая была цветущим садом, превратится в оружие, которое разрушит его жизнь.
— Что Вы такое говорите? – удивилась Вера. Слова старухи звучали странно, но в них чувствовалась какая-то пугающая уверенность.
— Знаю, что говорю, — обиделась старуха. Глаза ее сверкнули из-под кустистых бровей. — А ты слушай, если тебе говорено! Тот, кто предает женщину, которая сильно любит, сам себя в трясину окунает. Я ведь не просто Нина Ивановна. Женщины из моей семьи в иерархии низших испокон веков. Ведьмы - "разлучницы" мы. И сила моя никуда не делась, хотя черными делами не занимаюсь, но знания имею и энергиями управляю.
— А кошелек не смогли найти, – не выдержала Вера. Слова вырвались сами, потому что история с кошельком никак не вязалась с образом всесильной ведьмы.
— Не умничай… Верь мне! На то ты и Вера! – округлила глаза старуха, и в ее голосе послышалась насмешка.
— Откуда Вы знаете как меня зовут? – опешила Вера. Сердце пропустило удар. Она точно не называла своего имени.
— От верблюда! — отрезала Нина Ивановна, но в глазах ее заплясали хитрые искорки. — Ты сама только что сказала, когда историю рассказывала. Или думаешь, я глухая совсем? — Она усмехнулась, обнажив ряд металлических зубов. — Так вот… если не боишься… пойдем ко мне. У меня поживешь.
— Не боюсь, – ответила Вера, но голос ее предательски дрогнул. Имени-то своего она точно не называла, откуда же старуха знала? Страшно было. Страшно идти с незнакомой старухой, которая называет себя ведьмой, в какую-то "ведьмину деревню". Но еще страшнее было оставаться здесь, на этой ледяной остановке, без денег, без дома, без надежды. — Только… зачем я Вам?
— Да уж не любоваться на тебя! – усмехнулась старуха. — Помощница мне давно нужна в хозяйстве. Внук-то мой… эх, ладно, потом расскажу. В общем, идешь?
Вера посмотрела на дорогу, по которой еще не ходил ни один автобус, на поселок, который спал заснеженным сном, на свое отражение в темном стекле остановки — жалкое, замерзшее, потерянное. Потом перевела взгляд на старуху. Та стояла, опираясь на сумку-тележку, и ждала ответа, не торопила.
— Куда? До деревни ведь далеко?!
— Близко! Если через ведьмину тропу в лесу. Оттуда и пришла. Или ты думаешь, я в ступе прилетела? – засмеялась старуха, тут же закашлялась, схватившись за грудь. Откашлявшись, она поднялась, поправила платок, взяла свою тележку и пошла вниз по склону от остановки к лесу. Шла она удивительно быстро для своих лет, уверенно ступая по снегу. Вера на секунду замешкалась, глядя по сторонам и замечая, что старуха быстро удаляется в сторону леса, туда, где начинались кривые, заснеженные деревья, похожие на сказочных стражей. Как только она подошла к первым корявым березкам, готовая скрыться за ними, Вера вскочила с лавки и подумав "Господи, что я делаю?", побежала догонять старуху.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.