Вера вышла из поезда, поправила лямку старого, видавшего виды рюкзака за спиной и, опустив голову, быстрым шагом пошла в сторону остановки. За те шесть лет, которые она провела в тюрьме, она привыкла ходить, низко опустив голову. Так что и сейчас не привыкать. Это был не просто жест смирения, а способ защититься — не смотреть в глаза чужим людям, не встречаться взглядом с теми, кто мог осудить или, что еще хуже, пожалеть. Взгляд всегда был прикован к земле: к серому асфальту, к трещинам на нем, к опавшим листьям, втоптанным в грязь. Так безопаснее.
Это раньше, врач реабилитолог Вера Дмитриевна Бубнова ходила расправив плечи, но не теперь… Не теперь. Тогда она носила красивую одежду, следила за прической, и каждый ее выход на улицу был маленьким событием. Коллеги уважали, пациенты любили, а Вадим смотрел с восхищением. Но теперь все это осталось в какой-то другой жизни, которая кончилась в тот самый миг, когда следователь зачитал постановление о заключении под стражу.
В городе было солнечно, несмотря на время года. Февраль выдался на удивление теплым. Прохожие улыбались, подставляя лица редкому, но такому ласковому солнцу, некоторые уже сняли шапки и слишком теплые куртки сменили на более легкие — кто-то щеголял в модных пуховиках, девушки в ярких пальто, и только Вера шла в не по размеру широком пальто, бесформенном, мешковатом, в шапке, давно вышедшей из моды и в тяжелых ботинках, которые натирали ногу, потому что были не по ее ноге. Ну, ничего. Быстрее бы добраться домой, а там… там ее ждет любимый, единственный – Вадик!
Вадик ждал ее все эти шесть лет, отправлял посылки — сначала каждый месяц, потом реже, но Вера понимала: у него много дел, — приезжал на свидания… первые четыре года. Она помнила каждую встречу: как он сидел за стеклом, нервно теребя край рубашки, как говорил, что скоро все наладится, что он добьется пересмотра дела. Потом было еще больше работы и он перестал приезжать, но Вера не обижается, ведь Вадим работал ради их будущего.
Она представляла, как они поженятся, как он будет носить ее на руках. А какие письма он писал!!!! "Дорогая, любимая, единственная моя Бубочка. Люблю, жду, снишься каждую ночь…" Буквы прыгали перед глазами, когда она перечитывала эти строки ночами, пока соседки по бараку спали. Она знала некоторые из них наизусть, до дыр зачитав тонкую бумагу.
Вера остановилась посреди улицы, прямо у газетного киоска, где продавщица с интересом разглядывала странную женщину в убогой одежде, достала письмо из кармана и снова перечитала строки. Сердце заныло сладостно, разгоняя кровь по телу, и на миг Вера снова почувствовала себя молодой, счастливой, нужной. Она поправила рюкзак, лямка которого больно врезалась в плечо даже сквозь толстое пальто, и пошла быстрее.
Вот уж Вадим обрадуется! Ведь она освободилась почти на год раньше! Целый год неизвестности, который она выиграла примерным поведением. Специально ему ничего не сообщила, чтобы сделать сюрприз! Сюрприз удался…
Во дворе возле подъезда, в котором была расположена квартира Вадима, сидели старушки на лавочке, обитой старым дерматином. Они громко о чем-то спорили, видимо одна из них была глуховата. Баба Нюра, как всегда, кричала про цены на хлеб, а баба Маша махала руками, доказывая, что в их молодости все было лучше. Но увидев перед подъездом Веру, они мгновенно замерли. Разговоры стихли, как по команде. Три пары глаз внимательно, цепко, с плохо скрываемым любопытством уставились на нее. Вера сжалась под этими взглядами, но заставила себя улыбнуться. Традиции есть традиции, в этом дворе всегда здоровались со скамеечниками.
— Здравствуйте, – улыбнулась Вера, чувствуя, как губы предательски дрожат.
— Верка? Ты что ли? Мамочки мои, – схватилась за сердце баба Маша, округлив глаза так, будто увидела привидение. Она даже привстала с лавки, чтобы лучше рассмотреть. — А мы думали… слухи идут, что сгинула ты в лагерях-то…
— Нет, жива, — улыбнулась Вера, стараясь не обращать внимания на слово «лагеря». Технически это была колония общего режима, но для соседей разницы не было. — Не знаете, Вадим дома?
— Дома… дома… вон, машина его стоит, – кивнула в сторону новенькой вишневой иномарки Антонина Евгеньевна, поправляя цветастый платок. Машина блестела на солнце, лакированные бока отражали свет солнца, и рядом с этим чудом автопрома Вера почувствовала себя особенно жалкой в своем мешковатом пальто.
Вера удивленно посмотрела на дорогую, новую машину. Такая стоила, наверное, как половина квартиры в их городе. Вадим, видимо, и правда хорошо устроился, пока ее не было. Она кивнула еще раз соседкам, стараясь не встречаться с ними взглядом, и зашла в подъезд. Лифт долго не ехал, старый, скрипучий, он всегда застревал на пятом этаже, и Вера ждала, прислонившись к холодной стене.
Из приоткрытой двери на первом этаже доносился запах жареной картошки и звуки телевизора — шел какой-то сериал, женские голоса ссорились, хлопали дверями. И сквозь этот шум Вера услышала тихие перешептывания, доносящиеся с улицы сквозь неплотно закрытую дверь:
— Ой, что сейчас будет, – с ужасом произнесла баба Маша. — Бедная девочка, не знает ведь ничего.
— А что такое? – спросила молодая женщина с коляской, которую Вера не знала ранее. Видимо, новая жиличка.
— Да жила она здесь раньше, с Вадимом Лесковым, а потом в тюрьму посадили. Убивца оказалась. Шесть человек на тот свет ушли одним махом. Вся семья, представляешь? Мужа, жену и троих детишек, говорят, насмерть сбила. А ведь докторицей была, детей лечила, – торопливо выдала информацию Антонина Евгеньевна, явно смакуя подробности. — Вадим-то наш, пока она сидела, другую нашел. Молоденькую, красивую. Уже и сын у них.
Вере стало физически плохо от этих слов, даже голова закружилась, к горлу подступила тошнота, а перед глазами поплыли круги. Так вот какие слухи идут в доме?! Но ведь это же неправда! Это какая-то чудовищная, нелепая ошибка! Да, она сидела за то, что нарушила правила и попала в аварию, да пострадали люди. Она сбила женщину с ребенком, которые переходили по пешеходному переходу, но они практически не пострадали, отделались испугом и парой синяков. Женщина потом даже приходила к следователю и просила не наказывать Веру строго. Пострадал только велосипедист, который выскочил неизвестно откуда на бешеной скорости, перегородил дорогу машине, несущейся навстречу. Парень чуть не погиб, но насколько известно Вере, он жив, хоть и остался инвалидом. Но Вера не виновата! Вернее, они с Вадимом виноваты, но…
Вадим был за рулем. Это он сел пьяный за руль ее машины, это он вписался в тот злополучный поворот. А Вера, как дура, взяла вину на себя, потому что любила, потому что верила, что иначе его посадят, а у него мама больная, карьера. Он поклялся, что будет ждать, что наймет адвокатов, что вытащит ее за год. Год прошел, за ним второй, третий… Адвоката она так и не увидела.
В этот момент дверь лифта с лязгом открылась, и Вера зашла внутрь, машинально нажав кнопку четвертого этажа. Несколько секунд подъема в грязной, обшарпанной кабине, где кто-то нацарапал неприличное слово, и вот она уже стоит перед знакомой дверью, обитой новым, красивым дерматином, с блестящей цифрой 42. Раньше тут была старая, облезлая дверь, которую они с Вадимом собирались менять. Поменял. И вот-вот состоится долгожданная встреча, Вера нажимает звонок, слышит мелодичную трель внутри, улыбается и…
Дверь открыла молодая, красивая женщина с идеальным маникюром и укладкой, как с обложки журнала. На руках она держала, примерно, годовалого малыша, который капризничал, хныкал и тянул пухлые ручки к маминым волосам.
— Тебе кого? – довольно грубо спросила женщина, с ног до головы окинув Веру презрительным взглядом, задержавшись на разбитых ботинках, облепленных грязью, и слишком широком пальто, которое болталось на Вере как на вешалке.
— А…. мне… а Вадим дома? – Вера постаралась проглотить огромный комок, застрявший в горле. Голос прозвучал сипло, чуждо. Она смотрела на ребенка, на этого малыша с отцовскими ямочками на щеках, и чуть не завыла.
— Вадик, милый, тут какая-то бомжиха к тебе пришла, — крикнула куда-то в глубину квартиры женщина, брезгливо поморщив носик, еще раз посмотрела на Веру, и, развернувшись на каблуках, ушла вглубь прихожей, оставив дверь приоткрытой.
— Какая еще бомжиха? Шутишь? – Вера узнала бы этот голос из тысяч. Тот же тембр, та же интонация. Она прислонилась к холодной стене, чтобы не упасть, и опустила голову, поскольку голова закружилась так, как будто бы она превратилась в юлу. Стены поплыли, пол ушел из-под ног. — Кто здесь у нас? Что Вам…
Вадим замер на полуслове и, открыв рот, смотрел на Веру. Он был в домашнем, но дорогом спортивном костюме, чисто выбрит и пах той же туалетной водой, которую любил когда-то. Затем он вышел в коридор, оглянувшись назад, и прикрыл плотно дверь, почти защемив ею край ее пальто.
— Вера? Тебя уже отпустили, вернее, освободили? Почему не предупредила? – с глупой, растерянной улыбкой на лице произнес Вадим, потирая ладони, будто они замерзли.
— А если бы предупредила, то что-то изменилось бы? – Вера грустно улыбнулась, чувствуя, как по щеке предательски покатилась слеза, и кивнула в сторону квартиры, откуда доносился детский плач и женский голос, успокаивающий малыша: «Сейчас папа придет, не плачь, зайчик».
— Послушай. Вера, ты должна понять. Я молодой мужик. Шесть лет – это слишком большой срок, даже для меня. Да, у меня появилась семья, сын родился. В конце-концов мы с тобой даже не расписаны!
— Зачем же ты писал мне эти письма? – губы Веры задрожали. Она торопливо достала из кармана письмо, начала доставать его из конверта, но руки дрожали так, что Вера поняла что не справится. Бумага скользила в пальцах, конверт никак не хотел раскрываться, словно сопротивлялся, оберегая ее от последней капли правды. Она смотрела на эти знакомые строчки, выведенные его уверенным почерком, и не верила, что сейчас все это обернулось такой дешевой ложью. Из-за двери квартиры послышалось капризное:
— Вадик, ты скоро? Мама звонила, ждут нас. — Голос женщины звенел нетерпением, и Вера отчетливо представила, как та стоит в прихожей, поправляет идеальную прическу и с недоумением косится на дверь.
— Сейчас, сейчас, милая, – крикнул Вадим и еще плотнее закрыл дверь, почти вжавшись в косяк, чтобы их разговор не просочился внутрь.
— Не надо читать, я и так знаю, что там, – с раздражением произнес Вадим. Он дернул подбородком, словно сбрасывая оцепенение, и заговорил быстрее, будто хотел поскорее отделаться от нее. — Да, писал. Писал! И передачи присылал, а что ты хотела? Мне нужно было, чтобы ты отбыла срок спокойно и не взбунтовалась не дай бог! Отсидела? Ну вот, молодец. Считай, вся эта история закончена. Ты свободна, Вера, как птица в полете. Ну, так и лети отсюда. К брату поезжай. Там половина дома родительского твои. Сама же говорила?! Устроишься. Вер! Ты еще молодая, всего 37 лет. И замуж еще выйдешь за какого-нибудь тракториста и…
— Какой же ты подлец, Лесков, – тихо произнесла Вера и Вадим замер на полуслове. Она сказала это почти шепотом, но в этом шепоте было столько горечи, что он попятился. — Какой подлец! Я же ради тебя! Помнишь что говорил, что обещал и в чем клялся, когда сбил тех людей на трассе, недалеко от придорожного кафе? Ты на коленях стоял, умолял взять вину на себя, клялся, что вытащишь меня максимум через год, а скорее всего мне дадут год-два условно! Год, Вадим! А прошло шесть!
— Тихо ты! Тихо! – испугался Вадим и посмотрел по сторонам. Он даже пригнулся, будто за каждым углом его подстерегали камеры или свидетели. — Чего орешь? Хочешь чтобы тебя еще раз посадили за ложь в суде? Откуда мне было знать, что тебя посадят? Нельзя мне было, понимаешь? У меня уже был на то время срок условный. Неужели ты не понимаешь, что если бы узнали, что за рулем был я, мне бы вкатили по полной, еще и срок условный приплюсовали бы и он превратился бы в реальный. Ну, не знал я, Верка, что срок тебе дадут! Где он взялся… велосипедист тот на нашу голову! – сердито пробурчал, отводя глаза. Он говорил о человеке, который ценой своего здоровья спас женщину с ребенком, как о досадной помехе.
— Как ты можешь? Тот человек спас женщину с ребенком! Он пожертвовал собой, а ты…
— Вадик, сколько можно? — закричала Анжелика из-за двери и ребенок заплакал. Голос мальчика разнесся по лестничной клетке тоненькой, жалобной ноткой, и Вера вздрогнула, будто этот плач коснулся чего-то внутри нее.
— Все, иди… иди отсюда, – рассердился не на шутку Вадим. Его лицо перекосилось, он уже не скрывал злости. — У меня семья, ребенок, а ты тут… вши у тебя может! – крикнул напоследок Вадим, быстро зашел в квартиру и громко хлопнул дверью. Щелчок замка прозвучал как приговор. Вера осталась одна в тускло освещенном коридоре, где пахло чужой жизнью, чужим счастьем, от которого ее отделяла всего одна дверь.
Еще два дня назад, Вера мечтала поскорее встретиться с Вадимом и думала, что если не сможет поскорее увидеть его, обнять, то умрет тот же час. В зоне она часто просыпалась по ночам от щемящей тоски, представляла его лицо, перечитывала старые письма, которые хранила под матрасом, как величайшую драгоценность. Иногда, представляя что с Вадимом что-то случится, он заболеет или, не дай бог, умрет, она думала, что этого просто не переживет. Но сейчас, она удивилась сама себе. Не было ни слез, ни истерик. В груди образовалась пустота, холодная и глубокая, как колодец. Вера была удивительно спокойна и не испытывала никаких чувств, кроме отвращения к Вадиму. Отвращение было липким, тошнотворным, оно заполняло каждую клеточку.
Вера медленно подняла с пола свой рюкзак, который выронила, когда увидела Анжелику. Лямка порвалась еще в поезде, и сейчас Вера перехватила его поудобнее, задумчиво посмотрела куда-то в угол, где на стене кто-то нацарапал сердечко с именами, развернулась и быстро побежала по ступенькам вниз. Шаги гулко отдавались в подъезде, где-то хлопнула дверь, залаяла собака. “Поеду к брату”, – подумала она, вылетая на улицу. — “Действительно ведь, дом оставили родители пополам, пусть я и отказалась от своей половины в пользу брата и его семьи, но пожить-то так смогу… временно… пока не устроюсь”. Она цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг.
Вера со своим родным братом Федором общалась мало. В общем-то, практически и не общалась. Когда началась эта история с судом, Федор приезжал к ней всего один раз, сидел мрачный, крутил в руках кепку и все повторял: «Как же ты так, Вер? Как же ты?» А потом мама умерла, и брат совсем перестал писать. Но все-таки они родная кровь, не оставит Федя ее на улице в трудную минуту. Как же она ошибалась…
Дорога до поселка заняла почти час. Вера тряслась в стареньком автобусе, который ходил раз в полчаса, прижимая к груди рюкзак, и смотрела в окно. Город заканчивался, многоэтажки сменялись частными домами, супермаркеты – маленькими магазинчиками с вывесками. Пахло бензином и сыростью. На остановке она вышла последней, водитель с подозрением покосился на ее странный вид, но ничего не сказал.
Брат жил в небольшом поселке сразу за чертой города, в северной стороне, где стояли несколько улиц частных домов, а рядом - фабрика, где собственно и работали все жители этого поселка. В этом доме Вера выросла, ходила в школу, расположенную возле небольшого сквера, впервые влюбилась. Здесь каждая трещинка на асфальте, каждый столб были ей знакомы. Отсюда же уехала учиться в медицинский университет, а младший брат…
Младший брат Федор, который не слишком хорошо учился в школе, остался с матерью, окончил ПТУ, устроился работать на фабрику, женился и потом вместе с женой они ухаживали за мамой Валентиной Николаевной, которая была тяжело больна. Вера приезжала редко, все учеба, интернатура, потом работа в городе, потом Вадим... Она всегда считала, что успеет, что еще будет время побыть с мамой, но время вышло неожиданно.
Именно поэтому, после смерти матери, Вера посчитала, что дом должен достаться Федору целиком и полностью, тем более что у него двое детей - Лешка и Толик, которые уже ходят в школу. Она тогда подписала все бумаги у нотариуса, не раздумывая. “Пусть Федор дом на себя оформляет! Не буду претендовать”, – подумала Вера, да так и сделала. Она даже обрадовалась, что может хоть так помочь брату, ведь сама она уже получила диплом, начала работать и жить с Вадимом, с которым вскоре должна была расписаться.
И вот теперь, она подумала, что брат пустит ее пожить ненадолго. Пока она устроится на работу, найдет комнату или квартиру здесь недалеко, но Федор так не считал. Увидев сестру на пороге, его выражение лица стало кислым и даже слегка перекошенным. Он будто уменьшился в росте, втянул голову в плечи. Федор всегда был похож на маму, такие же карие глаза, мягкие черты лица, но сейчас в этих глазах читалась только досада.
— Вера? Привет. – сказал Федор и вместо того, чтобы пригласить сестру в дом, вышел за калитку, прикрыл ее и закурил, жадно затягиваясь дешевой сигаретой. – Что-то случилось?
Вера опешила. Она стояла у родной калитки, за которой виднелся знакомый палисадник с кустами смородины, и чувствовала себя чужой.
— Нет, ничего. Освободилась вот…
— Поздравляю. – вздохнул Федор, выпуская дым в сторону. Он даже не посмотрел на нее, уставился куда-то в конец улицы. – Ну, ладно, пойду я. Мы там ужинать собираемся. Вадиму привет.
Брат хотел было быстро зайти во двор, но Вера схватила его за руку. Рука была теплая, в мозолях, родная, но он тут же дернулся, будто обжегся.
— Федь, постой! Не смогу я Вадиму привет передать. Мы расстались. У него другая семья и… в общем, мне пока некуда деваться. Думала, вот, пустите меня к себе на время. Устроюсь на работу, сниму жилье и сразу же перееду.
Федор тяжело вздохнул и снова вышел на улицу, теперь уже плотно прикрыв за собой калитку, чтобы из дома не было видно. Он мялся, переминался с ноги на ногу, и Вера вдруг поняла, что разговор будет неприятным.
— Вер, ну ты подумай, кто тебя на работу возьмет с твоей биографией? А если и возьмут, то за “три копейки”, какое уж там “квартиру сниму”? А у нас жить… и так тесно! Мы с Оксаной, двое пацанов, мать Оксанкину забрали, когда тесть умер. Негде мне тебя поселить, понимаешь? — Он говорил быстро, будто оправдываясь, и все поглядывал на окна, за которыми горел свет и мелькали тени.
— Федь, да я хотя бы вот во времяночке, можно? – не теряла надежды Вера, которая хорошо понимала, что скоро на улице стемнеет и идти совсем некуда. Она кивнула в сторону маленького флигеля в глубине двора, где раньше хранили инструменты и где они в детстве играли в прятки.
— А что я Лешке с Толянчиком скажу? “Это ваша тетя. Она из тюрьмы освободилась?” У них такой возраст, глаз да глаз нужен, а тут еще и тетка - зэчка. — Федор понизил голос, но слово «зэчка» прозвучало как пощечина. Вера даже покачнулась.
— Федь, ну хоть до утра, – умоляла Вера, которой было безумно стыдно. Стыдно за свою одежду, за свою просьбу, за то, что вообще родилась на свет. В горле запершило, но она сдержалась, чтобы не разреветься при брате.
— Ладно, сейчас схожу с Оксаной поговорю. Если жена разрешит… Стой здесь…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.