— Совсем мозги растеряла? — Артём бросил сумку на пол прямо в прихожей, не разуваясь. — Сколько можно сидеть на одной ставке, как курица на насесте?!
Ирина стояла у раковины и домывала тарелки. Она не обернулась сразу — просто продолжала тереть губкой края, хотя тарелка уже давно была чистой. За семь лет брака она научилась не реагировать с первой секунды. Надо подождать — может, выговорится и успокоится.
Не успокоился.
— Устройся ещё на полставки где-нибудь! Маме требуются деньги на лекарства и витамины! — продолжал он, заходя на кухню. — Кардиолог частный, понимаешь? Не поликлиника районная с очередями, а нормальный врач. Стоит как крыло самолёта.
Ирина выключила воду. Медленно.
— Артём, я работаю шесть дней в неделю. В школе. Тридцать два часа плюс классное руководство.
— И что? Другие ещё и репетиторством занимаются. Вон Светлана Юрьевна из твоей же школы — троих детей подняла сама, и ничего, не умерла.
Светлана Юрьевна — это отдельная история. Ирина знала её хорошо: женщина с лицом человека, который давно отпустил все иллюзии, и с голосом, от которого ученики шестого класса переставали дышать. Сравнение было так себе, но Ирина промолчала.
Артём сел за стол, не предложив помочь убрать ужин. Достал телефон, начал листать что-то. Разговор для него, похоже, был закрыт.
А для неё — только начинался. Внутри.
Его мама болеет уже третий год. Это правда. Кардиолог — это правда. Деньги нужны — тоже правда. Но почему каждый раз это звучит как обвинение? Как будто именно я виновата, что у неё сердце.
Она вытерла руки полотенцем и вышла в комнату.
На следующий день после уроков Ирина задержалась в учительской дольше обычного. Там была Полина — молодая учительница биологии, которую взяли в этом году. Девочка двадцати шести лет с хвостиком и вечно испачканными мелом рукавами.
— Ир, ты чего такая? — спросила Полина, не поднимая глаз от журнала.
— Никакая.
— Ну да, конечно.
Ирина опустилась на стул и уставилась в окно. Во дворе школы кто-то из старшеклассников гонял мяч, хотя это было запрещено. Охранник Степаныч делал вид, что не замечает.
— Муж говорит, надо ещё на полставки куда-нибудь, — сказала она наконец. — Свекровь болеет.
Полина наконец подняла голову.
— А он сам?
— Работает. Менеджером. — Ирина произнесла это нейтрально, без интонации. — Говорит, у него и так нагрузка.
Полина закрыла журнал.
— У нас в центре занятости, говорят, сейчас есть ставки на вечерние курсы. Подготовка к ЕГЭ, взрослые слушатели. Два раза в неделю, с семи до девяти. — Она помолчала. — Платят нормально, кстати.
Ирина посмотрела на неё. Два раза в неделю с семи до девяти. Это значит домой в половину десятого. Это значит ужин без неё, это значит снова замечание от Артёма — теперь уже о том, что она пропадает.
Но деньги нужны. Это правда.
— Кто там координатор? — спросила она.
Координатора звали Евгений Борисович. Ирина нашла его на следующий день — в небольшом офисе на улице Строителей, в пятиэтажке с облупившимся фасадом. Кабинет пах старым ковролином и свежим кофе одновременно.
Евгений Борисович оказался мужчиной лет пятидесяти с очень аккуратной седой бородой и манерой говорить, которая Ирину сразу насторожила. Слишком гладко. Слишком правильно. Как будто репетировал.
— Ирина Сергеевна, мы рады таким специалистам, — сказал он, просматривая её резюме. — У вас опыт, у вас категория. Это редкость сейчас, поверьте.
— Какие группы?
— Взрослые. Преимущественно от тридцати до пятидесяти. Люди, которые хотят получить аттестат — кто не доучился в своё время, кто приехал из других стран. Разные ситуации.
Звучало нормально. Ирина уже почти расслабилась, когда он добавил:
— И ещё один момент. У нас есть отдельная группа — корпоративный заказ. Одна компания направляет своих сотрудников на курсы русского языка и культуры речи. Там немного другие условия и, — он сделал паузу, — заметно другая оплата.
— Какая компания?
Евгений Борисович улыбнулся. Именно так улыбаются люди, которые привыкли, что этот вопрос задают, но ответ на него всё равно не меняет ничего.
— «Северный актив». Слышали?
Ирина слышала. Все слышали. «Северный актив» — это была одна из тех компаний, которые появились в городе лет пять назад, быстро выросли и так же быстро обросли слухами. Говорили разное: что у них связи наверху, что несколько тендеров они получили странно, что директор — человек с очень непростым прошлым.
Директора звали Вадим Игнатьев. И именно его фамилию Ирина однажды слышала от своей соседки — пожилой женщины Зинаиды Петровны, которая всю жизнь проработала в архиве городской администрации и знала про этот город вещи, о которых лучше было не знать.
— Подумаю, — сказала Ирина.
Евгений Борисович кивнул с той же улыбкой.
— Конечно. Но недолго — группа стартует через две недели.
Вечером Ирина шла домой пешком — остановка была рядом, но она решила пройтись. Мимо старого кинотеатра, который уже три года как закрыт и теперь стоит с заколоченными окнами и граффити на боковой стене. Мимо цветочного, где в витрине всегда одни и те же искусственные розы. Мимо аптеки, где она на прошлой неделе покупала свекрови таблетки и потратила две тысячи семьсот рублей из своих.
Артём об этом не знал. Она не сказала.
Зачем я вообще это скрываю? — подумала она, останавливаясь у светофора. — Из жалости к нему или из усталости объяснять?
Светофор мигнул зелёным. Она перешла дорогу.
Дома было тихо. Артём сидел в зале, смотрел что-то в ноутбуке — судя по звуку, какой-то подкаст про инвестиции. Это была его новая идея — инвестировать. Он уже месяц что-то изучал, но пока не инвестировал ничего, кроме времени.
— Ужинал? — спросила Ирина.
— Да, сам разогрел.
Она прошла на кухню. На сковородке была размазана гречка — он разогревал прямо в ней, хотя она сто раз говорила, что антипригарное покрытие от этого портится. Крышка лежала рядом. Ложка — тоже. Ирина убрала всё молча.
Потом набрала в телефоне: «Евгений Борисович, добрый вечер. Готова рассмотреть оба варианта. Когда можем встретиться?»
Отправила. Телефон убрала в карман.
Где-то в глубине она понимала, что «Северный актив» — это не просто корпоративные курсы. Там было что-то, что тот мужчина с бородой не договорил. И именно это «что-то» тянуло её туда сильнее, чем деньги.
Она не была человеком, который ищет приключений. Она была учительницей русского языка в обычной школе, с мужем, который смотрит подкасты про инвестиции, и со свекровью, которой нужен кардиолог.
Но иногда жизнь сама подталкивает тебя к двери, которую ты не собирался открывать.
Телефон завибрировал. Евгений Борисович ответил почти мгновенно.
«Завтра в 11. Жду».
Ирина посмотрела на экран. Потом — на сковородку с остатками гречки. Потом снова на экран.
Хорошо, — написала она.
Утро началось не с будильника.
Оно началось с голоса свекрови — громкого, хорошо поставленного, как у человека, который всю жизнь умел добиваться своего через звук.
— Артём! Артём, я говорю, она опять не купила мой кефир! Тот, который я прошу! Не этот, а тот!
Ирина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Было восемь утра. Свекровь, Тамара Викторовна, приехала три дня назад — «на недельку, пока не полегчает» — и уже успела переставить всё в холодильнике по своему усмотрению, выбросить Иринину любимую губку для посуды («старая, надо новую»), и дважды объяснить, как правильно варить яйца.
— Артём!
— Мам, ну иду, иду, — послышалось из коридора.
Ирина встала. Накинула халат. В зеркале прихожей мельком увидела себя — лицо спокойное, почти безразличное. Она сама не понимала, когда научилась делать вот это — выражение «всё нормально», которое ничего не значит.
На кухне Тамара Викторовна стояла у открытого холодильника в своём синем байковом халате и смотрела на полки с видом ревизора.
— Ирочка, — сказала она, не оборачиваясь, — ты покупала кефир?
— Покупала. Два процента, как обычно.
— Я прошу три целых два. Это разные вещи совершенно. При моём состоянии это принципиально важно.
Ирина налила воды в чайник. Включила. Молча.
— И ещё, — продолжала Тамара Викторовна, закрывая холодильник и поворачиваясь. — Творог. Вчера был зернистый. Я не ем зернистый, у меня от него вздутие.
— Хорошо, Тамара Викторовна. Куплю другой.
— Сегодня?
— Сегодня у меня встреча. После — куплю.
Свекровь посмотрела на неё с тем особым выражением, которое Ирина хорошо знала. Не злость — нет. Что-то более тонкое. Лёгкое разочарование человека, который ожидал большего.
Артём вошёл на кухню уже в рубашке, причёсанный.
— Мам, садись, я сделаю тебе яичницу.
— Мне нельзя яичницу, Артём. Желток — это холестерин.
— Тогда омлет без желтка.
— Без желтка это не омлет, это... — она махнула рукой, — это недоразумение какое-то.
Ирина взяла чашку, сделала себе кофе и ушла в комнату. Встреча с Евгением Борисовичем была в одиннадцать. До неё — ещё три часа. За это время надо было успеть привести себя в порядок, не поругаться ни с кем, и желательно позавтракать.
Последнее казалось самым сложным.
В магазин они поехали все втроём — Ирина этого не планировала, но Тамара Викторовна заявила, что хочет сама выбрать творог, потому что «ты всё равно возьмёшь не то». Артём решил составить компанию маме — «заодно посмотрю, что там с ценами на рыбу».
«Магнит» на Советской был большой, с широкими проходами и вечно громкой музыкой из динамиков. Ирина катила тележку. Тамара Викторовна шла рядом и читала этикетки — медленно, вслух, с комментариями.
— Состав посмотри. Крахмал! Вот видишь — крахмал. Зачем в твороге крахмал, я тебя спрашиваю?
— Для консистенции, — ответила Ирина.
— Для обмана покупателей, ты хочешь сказать.
Артём стоял у стеллажа с рыбой и смотрел на ценники с видом человека, которого только что ударили. Семга подорожала. Он это прокомментировал — в пространство, но достаточно громко.
— Совсем оборзели. Сто девяносто за сто грамм. За что?
Ирина подошла к молочному отделу. Нашла творог — «Простоквашино», мягкий, без добавок. Протянула свекрови.
Тамара Викторовна повертела пачку.
— Это не то.
— Здесь написано «нежный». Мягкая консистенция, без зерна.
— Я вижу, что написано. Но мне нужен домашний. Вот тот, в горшочке.
Ирина взяла горшочек. Посмотрела на цену. Двести восемьдесят рублей за двести граммов.
— Тамара Викторовна, это дорого.
Вот тут что-то переключилось. В свекрови — как рубильник.
— Дорого?! — она произнесла это негромко, но с такой интонацией, что женщина с соседней полки непроизвольно обернулась. — Ирочка, ты серьёзно? Я больной человек. У меня сердце. Мне врач сказал — питание должно быть правильным. И ты говоришь мне дорого?
— Я говорю, что двести восемьдесят рублей за двести граммов — это...
— Артём! — голос Тамары Викторовны взлетел на полтона. — Артём, иди сюда!
Артём появился из-за угла с пакетом замороженной трески.
— Что случилось?
— Твоя жена говорит, что на мой творог денег нет.
Артём посмотрел на Ирину. Она молча держала горшочек.
— Ир, ну что за ерунда, — сказал он вполголоса, но в интонации было что-то такое, от чего у Ирины внутри похолодело. Не злость — усталость. Как будто она снова что-то сделала не так, и он уже устал это объяснять. — Мама больна. Это не повод экономить на твороге.
— Артём, я только хочу сказать, что этот бренд — маркетинг. Такой же творог можно купить за восемьдесят рублей.
— Значит, плохой творог, — отрезала Тамара Викторовна.
— Он не плохой, он просто без красивой упаковки.
— Ирина. — Артём произнёс её имя так, как произносят финальный аргумент. — Положи в тележку. Пожалуйста.
В проходе между молочным и йогуртами стояла молодая пара — парень и девушка лет двадцати пяти, оба в наушниках. Девушка смотрела на Ирину. Не с любопытством — с каким-то узнаванием. Как будто видела что-то знакомое.
Ирина положила горшочек в тележку.
Дальше они ходили молча — почти. Тамара Викторовна ещё дважды нашла поводы для замечаний: один раз по поводу хлеба («ты берёшь нарезной, а мне нужен цельнозерновой»), второй раз по поводу минеральной воды («газированная мне нельзя, неужели непонятно»). Артём каждый раз кивал и смотрел в телефон.
На кассе вышло три тысячи двести рублей. Ирина заплатила картой. Никто не предложил скинуться.
До встречи с Евгением Борисовичем оставалось сорок минут, когда Ирина вышла из магазина и пошла в сторону автобусной остановки — одна, сославшись на «дела». Артём проводил её взглядом, в котором было что-то похожее на вопрос, но задавать его он не стал.
Она шла по улице и думала не о твороге, не о деньгах и даже не о свекрови. Она думала о той девушке в наушниках — о том, как та на неё посмотрела. И ещё о том, что три года назад сама бы не поняла этого взгляда. А сейчас поняла отлично.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
Она остановилась, посмотрела на экран. Подняла трубку.
— Ирина Сергеевна? — мужской голос, спокойный, чуть хрипловатый. — Меня зовут Вадим. Вадим Игнатьев. Евгений Борисович сказал, что вы можете прийти сегодня. Я хотел бы поговорить с вами лично, если вы не против.
Ирина медленно выдохнула.
Игнатьев. Сам Игнатьев.
— Не против, — сказала она.
Офис «Северного актива» располагался не там, где она ожидала.
Никакого стеклянного бизнес-центра, никакой вывески с золотыми буквами. Обычный жилой дом в центре города, третий этаж, деревянная дверь с домофоном и маленькой табличкой: «Консалтинг. Приём по записи». Ирина нажала кнопку — ей открыли без вопросов, как будто видели в глазок.
Внутри было неожиданно тихо. Светло. Пахло деревом и чем-то вроде хорошего кофе — не растворимого, а настоящего. На стенах — никаких дипломов и корпоративных фотографий, только два больших чёрно-белых снимка города, сделанных явно с высоты.
Евгений Борисович встретил её в коридоре и сразу провёл в переговорную. Там уже сидел Игнатьев.
Ирина ожидала чего угодно — холёного мужчины в дорогом костюме, жёсткого взгляда, тяжёлой золотой цепочки на запястье. Вместо этого — человек лет сорока пяти в простом сером джемпере, с коротко стриженными тёмными волосами и очень внимательными глазами. Он встал, когда она вошла. Подал руку.
— Присаживайтесь, Ирина Сергеевна.
Она села. Он тоже. Евгений Борисович тихо вышел — так тихо, что она почти не заметила.
— Евгений рассказал о вас, — начал Игнатьев. — Русский язык и литература, девять лет в школе, высшая категория. Это впечатляет.
— Не очень впечатляет, если честно. Это просто работа.
Он чуть улыбнулся.
— Мне нравится, когда люди не продают себя с порога. — Он взял со стола папку, но открывать не стал. — Нам нужен человек, который будет работать с нашими сотрудниками. Не просто курсы речи — глубже. Деловое письмо, переговоры, публичные выступления. У нас сейчас расширение, выход на новые рынки, и некоторые ребята... скажем так, говорят хорошо, но пишут так, что клиенты пугаются.
Ирина слушала. Звучало разумно. Даже интересно.
— Четыре часа в неделю, гибкий график, — продолжал он. — Оплата — фиксированная, плюс премия по итогам квартала, если результат есть.
— Какой результат вы имеете в виду?
— Конкретный. Если сотрудник после ваших занятий выигрывает переговоры — вы это тоже чувствуете. В рублях.
Ирина помолчала секунду.
— Вадим... — она запнулась, не зная отчества.
— Просто Вадим.
— Вадим. Я слышала о вашей компании разное.
Он не изменился в лице. Ни напрягся, ни улыбнулся шире. Просто смотрел.
— Что именно?
— Что вы люди непростые.
— Это правда, — сказал он спокойно. — Простые люди не строят то, что построили мы за пять лет. Но это не значит, что мы делаем что-то незаконное. Мы платим налоги, у нас белая зарплата, нормальный договор. Если хотите — возьмите паузу, проверьте. Я не тороплю.
Она смотрела на него и пыталась поймать ложь. Не поймала.
— Я подумаю до завтра, — сказала она.
— Договорились.
Когда она выходила, он добавил — негромко, почти как будто не ей:
— Евгений сказал, что вы ищете подработку из-за обстоятельств. Это ваше дело, не моё. Но хочу, чтобы вы знали: у нас люди работают потому, что им интересно. Не потому что деваться некуда. Разница, как мне кажется, важная.
Ирина вышла на улицу и долго стояла у входа. Внутри было странное ощущение — не тревога, не радость. Что-то между. Как когда берёшь книгу, читаешь первую страницу и понимаешь: это затянет.
Домой она вернулась в начале третьего.
Тамара Викторовна лежала в комнате с закрытой дверью — «отдыхала после магазина». Артём сидел за ноутбуком. Увидел Ирину, поднял глаза.
— Где была?
— По делам.
— По каким делам?
Она поставила сумку, сняла куртку. Повесила аккуратно — не бросила, хотя хотелось именно бросить.
— Насчёт подработки. Ты же сам просил.
Артём закрыл ноутбук.
— И что?
— Есть вариант. Буду думать.
— Что за вариант? Где?
— Артём, дай мне сначала самой разобраться, ладно?
Он смотрел на неё с таким видом, как будто она только что сообщила что-то подозрительное. Она видела, как в голове у него начинают складываться какие-то конструкции — недоверие, вопросы, желание контролировать. За семь лет она выучила этот процесс наизусть.
— Нормальная работа хоть?
— Нормальная.
— Платят нормально?
— Должны.
— Ладно, — сказал он и открыл ноутбук обратно. Разговор закончился так же резко, как начался. Без «хорошо», без «молодец, что нашла». Просто — ладно. Принято к сведению.
Ирина прошла на кухню, открыла холодильник. Достала тот самый творог в горшочке — двести восемьдесят рублей. Поставила на стол. Нашла ложку.
Попробовала.
Обычный. Совершенно обычный творог.
Вечером, когда Артём ушёл в душ, а свекровь звонила своей сестре из Самары — долго, обстоятельно, с подробным пересказом утреннего похода в магазин, — Ирина сидела на кухне с телефоном и открытым сообщением.
Курсор мигал в конце фразы: «Вадим, я согласна. Когда можем подписать договор?»
Она перечитала три раза. Палец завис над кнопкой отправки.
За стеной свекровь говорила: «...она такая, Зиночка, понимаешь? Экономит на моём здоровье, представляешь? Творог пожалела купить...»
Ирина отправила сообщение.
Телефон завибрировал почти сразу.
«Завтра в десять. Договор будет готов. До встречи».
Она положила телефон экраном вниз и посмотрела в окно. Где-то там, за домами и крышами, был этот тихий офис с чёрно-белыми фотографиями города. И человек в сером джемпере, который встал, когда она вошла.
Ирина не была наивной. Она понимала, что «Северный актив» — это не благотворительный фонд, и что Вадим Игнатьев умеет производить впечатление. Возможно, именно этому она и должна была учить его сотрудников — производить впечатление правильными словами.
Но было ещё кое-что. То, о чём она не сказала никому — ни Полине, ни Артёму, ни себе вслух.
Три месяца назад её соседка Зинаида Петровна — та самая, из архива — показала ей один документ. Случайно, говорит. Просто разбирала старые папки и наткнулась. Документ был датирован 2019 годом и касался сделки с городской землёй. В нём фигурировала одна подпись. И эта подпись принадлежала компании, которая тогда ещё называлась не «Северный актив», а иначе. Но учредитель был тот же.
Зинаида Петровна убрала бумагу обратно в папку и больше к этому не возвращалась. А Ирина запомнила.
Она тогда не знала, зачем ей это. Просто запомнила — как запоминают что-то, что, возможно, когда-нибудь пригодится.
Кажется, это время пришло.
Артём вышел из душа, прошёл мимо кухни, заглянул мельком.
— Спать скоро?
— Скоро, — сказала Ирина.
Он ушёл. Она осталась сидеть ещё минут десять — в тишине, с остывшим светом над столом и ощущением, что что-то в её жизни только что сдвинулось. Негромко, без скандала, почти незаметно.
Но — сдвинулось.
И назад уже не вернётся.
Договор она подписала на следующее утро.
Евгений Борисович принёс две копии, положил на стол, указал где расписаться. Всё было чисто — белая зарплата, официальное оформление, испытательный срок три месяца. Ирина читала внимательно, каждый пункт. Вадим сидел напротив и не торопил.
— Вопросы есть? — спросил он, когда она дочитала.
— Пока нет, — сказала она и поставила подпись.
Домой возвращалась пешком. Звонить Артёму не стала — решила сказать вечером, спокойно, за ужином. Без лишних деталей. Подработка, официальная, хорошая оплата. Этого достаточно.
Но вечером за ужином случилось кое-что другое.
Тамара Викторовна, накладывая себе салат, вдруг сказала — легко, между делом, как говорят о погоде:
— Артём, я тут подумала. Раз Ирочка теперь подрабатывает, может, вы мне наконец поменяете диван в комнате? Спина совсем.
Артём кивнул, не глядя на жену.
— Посмотрим, мам.
Ирина отложила вилку. Медленно. Посмотрела на мужа — он ел, смотрел в телефон. Потом на свекровь — та невозмутимо жевала.
— Тамара Викторовна, — сказала Ирина ровно. — Я выхожу на подработку, чтобы оплачивать ваши лекарства. Не диваны.
За столом стало тихо. Артём поднял глаза.
— Ир, ну зачем так.
— Как — так? — она спросила без злости, просто. — Я говорю, как есть.
Тамара Викторовна поджала губы. Артём смотрел на жену с выражением человека, который не понимает, что изменилось. А изменилось — всё. Просто он ещё не знал.
Ирина встала, убрала свою тарелку и вышла на кухню.
Через минуту достала телефон. Открыла переписку с Вадимом и написала:
«Первое занятие — в среду. Буду».
Ответ пришёл быстро. Одно слово:
«Отлично».
Она убрала телефон и начала мыть посуду. За окном темнело. В комнате о чём-то тихо говорила свекровь. Артём что-то отвечал.
Ирина слушала шум воды и думала о документе, который показала ей Зинаида Петровна. О подписи. О том, что некоторые вещи не случаются просто так.
Она шла туда не только за деньгами.
Она шла — чтобы наконец понять, что происходит.
И, возможно, чтобы однажды это остановить.