Начало истории здесь: Горький привкус неприязни. Часть 1.
Предыдущая глава здесь: Горький привкус неприязни. Часть 2.
Смерть Светланы Борисовны не стала потрясением. Для мира, который знал её как женщину преклонного возраста с властным характером и слабым сердцем, это была лишь очередная неизбежность. Врачи, вызванные Настей, констатировали остановку сердца. «Острая сердечная недостаточность. В таком возрасте, знаете ли, стресс, даже бытовой, может сыграть роковую роль», — равнодушно резюмировали они, глядя на бледную, но удивительно спокойную внучку.
Прощание было скорым и малолюдным. Лавр, застывший статуей в изголовье гроба, принял на себя соболезнования коллег и немногочисленных друзей семьи. Он был сама корректность — ни слезинки, ни лишнего слова. Только глубокая, въевшаяся в лицо усталость, которую Настя замечала в нём все последние годы. Сама она простояла всю церемонию с идеально ровной спиной и отсутствующим взглядом, направленным в одну точку над портретом бабушки. Внутри у неё было пусто и гулко, как в только что покинутом доме. Чувство было сложным: смесь освобождения и ледяного, липкого ужаса от того, как легко это освобождение досталось.
Организацию поминок и всех сопутствующих хлопот Лавр, даже не спрашивая, переложил на свою сотрудницу. Олесю он представил коротко: «Мой помощник по юридическим вопросам. Она за всем присмотрит.».
Олеся появилась в их доме на следующий же день после похорон. И с её появлением тишина в доме перестала быть мёртвой.
Насте она показалась странной. Не навязчивой, нет. Скорее — уместной до невозможности. Олеся не суетилась, не причитала, не пыталась лезть в душу с соболезнованиями. Она просто делала то, что нужно. Через час после её визита в доме работала клининговая служба, вычищая углы, до которых у домработницы никогда не доходили руки. К вечеру из ресторана привезли ужин — не поминальный, с кутьёй, а обычный, вкусный, который Настя впервые за несколько дней съела с аппетитом. А на следующее утро приехал мастер и за пятнадцать минут починил посудомоечную машину, которая стояла сломанной три года.
— Как ты это сделала? — не удержалась Настя, наблюдая за тем, как Олеся ловко загружает в неё грязную посуду. — Отец говорил, там двигатель сгорел, нужно новый покупать.
— Нужно, — легко согласилась Олеся, поправляя идеально выглаженную блузку. — Просто двигатель был заблокирован застрявшей вилкой, а не сгорел. Мастер просто снял блокировку. Техника, как и люди, иногда просто ждёт, чтоб её услышали.
Она улыбнулась Насте тёплой, но не фамильярной улыбкой. И в этот момент Настя впервые заметила, какие у Олеси глаза — не серые, как у них с отцом, а тёплые, карие, с золотистыми крапинками. В них хотелось утонуть, забыв обо всём.
Первые дни Настя ждала подвоха. Ей казалось, что Олеся слишком внимательна, слишком правильно всё делает, слишком часто оказывается рядом. Она следила за каждым её жестом, вслушивалась в интонации, ища намёк, скрытый смысл. «Она знает, — стучала в виске паническая мысль. — Она была в юридическом колледже, она разбирается в уликах. Она что-то нашла. Она следит за мной, чтобы сдать полиции».
Настя специально заговаривала с Олесей о бабушке, о её привычках, о том, как они ссорились. Она провоцировала, пытаясь вызвать неосторожное слово, ключ к коварной тайне. Но Олеся слушала внимательно, кивала, иногда задавала уточняющие вопросы, но в них не было интереса следователя. Только человеческое, чуть отстранённое участие.
— Выглядит так, будто вы обе были сильными личностями, — заметила Олеся как-то вечером, когда они пили чай на кухне. — У вас был спарринг, а не отношения. Это выматывает, но и закаляет.
— Ты считаешь, она была сильной? — с вызовом спросила Настя.
— Безусловно. Волевая, жёсткая, с железобетонными принципами. Такие люди либо становятся нашими врагами, либо нашими самыми преданными союзниками. Третьего не дано. У вас, видимо, вышел первый вариант.
Она сказала это без осуждения, просто констатируя факт. И Настя вдруг поняла, что страх уходит. Эта девушка не играет в расследование. Она просто… живёт рядом. Помогает. И с ней легко.
Той же ночью, лёжа в кровати, Настя поймала себя на мысли, что ждёт утра, чтобы снова увидеть Олесю. Эта мысль испугала её своей неожиданностью, но она тут же нашла ей объяснение: «Я просто устала от одиночества. Отец вечно на работе, бабушки больше нет. Она — единственный живой человек в этом склепе».
Лавр за эти дни не произнёс и десятка фраз. Он появлялся поздно вечером, исчезал рано утром. Казалось, смерть матери стала для него лишь очередным грузом, который нужно молча нести. И только однажды он нарушил своё молчание.
За завтраком, который Олеся в очередной раз организовала так, словно они всегда завтракали втроём, Лавр поднял глаза от планшета и посмотрел на Настю.
— Твой лагерь, — голос его прозвучал сухо, как шелест бумаги. — Ты ещё хочешь туда?
Внутри у Насти всё сжалось. Она ждала этого вопроса, репетировала ответ, готовила целый спектакль. И сейчас, выдержав паузу, она включила своё мастерство на полную.
Она опустила глаза, сцепила пальцы под столом, изображая нервное напряжение. Голос её дрогнул, когда она начала:
— Я... не знаю, пап. Я думала об этом. Но теперь, когда бабушки нет... — она шмыгнула носом, заставляя глаза повлажнеть. — Дом такой пустой. В каждой комнате, в каждой мелочи — она. Я захожу на кухню и вижу её за столом с чашкой чая. Иду в гостиную — слышу её замечания по поводу моей осанки. Это... это невыносимо, пап.
Она подняла на него глаза, полные непролитых слёз.
— Мне кажется, если я останусь здесь, я просто сойду с ума от этих воспоминаний. Мне нужно уехать. Подальше. Переключиться, отвлечься... прийти в себя. Ты понимаешь?
Она говорила страстно, убедительно, вкладывая всю душу в этот фарс. Она ждала реакции — понимания, может быть, даже тени вины в его глазах за то, что оставляет её одну с этим горем.
Лавр выслушал, не перебивая. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Серые глаза, такие же, как у неё, смотрели сквозь неё, куда-то в стену. Когда она замолчала, он коротко кивнул, как кивают, принимая к сведению рабочий отчёт.
— Хорошо, — сказал он ровно. — Отдай счёт на оплату Олесе, она организует.
И снова уткнулся в планшет.
Настя замерла. Внутри неё полыхнула обжигающая, горькая волна. Он не купился. Нет, хуже — ему было всё равно. Её спектакль, её слёзы, её «горе» — всё это было пустым звуком для человека, который давно уже отгородился от мира стеной бетонного равнодушия. Ей стало обидно до слёз, но она сдержалась. Кивнула Олесе, которая смотрела на неё с сочувствием, и вышла из-за стола.
Дни до отъезда пролетали незаметно. Олеся действительно взяла всё на себя. Она нашла лучшие варианты путёвок, созвонилась с руководством лагеря, уточнила список необходимых вещей. И, конечно, вызвалась помочь с покупками.
Их шопинг-вояжи стали для Насти глотком свежего воздуха. С Олесей было легко и весело. Они болтали обо всём на свете: о книгах, о музыке, об учёбе, о странных преподавателях. Олеся была эрудированной, остроумной, и Настя ловила себя на том, что ловит каждое её слово, восхищаясь лёгкостью, с которой та оперирует фактами, шутит, переключается с темы на тему.
— Ты как ходячая энциклопедия, — восхищённо сказала Настя, когда Олеся в деталях описала архитектурные особенности готического собора, мимо которого они проходили.
— Юрфак, милая, — усмехнулась Олеся. — Нас учат запоминать тонны информации и связывать несвязуемое. Плюс природное любопытство.
В очередной торговый центр они заехали за последним — спортивной обувью. Уже взяв кроссовки и направляясь к выходу, Олеся вдруг замерла у витрины с нижним бельём. Настя проследила за её взглядом и почувствовала, как щёки заливает краска. На манекенах красовались изящные комплекты из кружева и шёлка — совсем не те удобные, практичные хлопковые модели, которые носила она сама.
— Слушай, — голос Олеси звучал задумчиво. — А ведь у тебя же там наверняка будет какая-то романтика? Этот твой Антон?
Настя вспыхнула ещё сильнее.
— Ну... не знаю... Мы просто общаемся...
— Вот именно, что «просто», — перебила Олеся, беря её под руку и мягко подталкивая к дверям магазина. — А хочешь, чтобы было не просто? Заходим.
— Олесь, нет! — запротестовала Настя, упираясь. — Я такое не ношу! Мне бабушка всегда говорила, что это вульгарно и для... ну, для таких, которые...
— Которые что? — Олеся приподняла бровь. — Которые любят себя и хотят нравиться? Насть, твоя бабушка была замечательным человеком, но она жила в прошлом веке. А ты девушка двадцать первого века. Красивое бельё — это не вульгарность. Это твоя тайная уверенность, твой маленький секрет. Ты надеваешь его под джинсы и футболку, и внутри себя чувствуешь себя богиней. Понимаешь?
Настя не понимала, но слова Олеси завораживали. Она позволила увести себя в прохладу магазина, пахнущего парфюмом и шёлком.
— Тем более, — продолжила Олеся, пока они рассматривали витрины, — вы же будете там всё время вместе. Мало ли до чего дойдёт, — её голос стал вкрадчивым, почти шёпотом, и она подмигнула Насте. — Ты же не хочешь выглядеть в его глазах малышкой?
Сердце Насти пропустило удар. Она знает про Антона. Она знает про её чувства. Она знает всё. Паническая мысль метнулась: «Откуда? Я же не говорила! Или говорила? Боже, я так много с ней болтаю, что уже не помню, что сказала, а что подумала». Но Олеся уже тащила её к примерочным, нагруженная охапкой кружевных комплектов.
Первые примерки были пыткой. Настя чувствовала себя нелепо и неуклюже. Олеся давала советы издалека, сохраняя тактичную дистанцию. Её голос звучал спокойно и профессионально:
— Этот цвет не твой, он тебя старит. А вот этот, персиковый, попробуй. Да, и возьми вон тот, с ягодным отливом.
Настя послушно брала, мерила, вертелась перед зеркалом. Постепенно неловкость проходила. Она начала всматриваться в своё отражение по-новому, замечать изгибы тела, которые раньше казались ей просто частью скелета, обтянутого кожей.
Очередной комплект — нежный, цвета слоновой кости, с тонким кружевом — показался ей особенно красивым. Бюстгальтер сидел идеально, но застёжка на спине никак не хотела застёгиваться в нужном положении. Настя дёрнула лямки, пытаясь подстроить длину, но пальцы соскальзывали с непривычных пряжек.
— Олесь, — позвала она чуть растерянно. — Тут ничего не могу подогнать. Лямки какие-то дурацкие.
— Сейчас, — раздалось снаружи. И вдруг занавеска примерочной дёрнулась и отъехала в сторону.
В проёме стояла Олеся. Атмосфера в крошечном пространстве кабинки мгновенно сгустилась до состояния, которое Настя не могла определить. Свет здесь был мягче, чем в зале, и он падал так, что волосы Олеси отливали золотом.
Настя окаменела. Её тело будто перестало ей принадлежать. Страх, стеснение, и одновременно — острая, щемящая благодарность к этой девушке, которая вот так запросто входит в её личное пространство, чтобы помочь, смешались в один тугой, парализующий узел. Воздух в кабинке кончился.
Олеся подошла вплотную. Её пальцы, прохладные и уверенные, коснулись обнаженной спины Насти, поправляя лямки, застёгивая крючки, подтягивая ткань. Настя стояла не дыша, боясь пошевелиться, боясь встретиться с ней взглядом в зеркале. «Это просто помощь, — закричала она внутри себя, заглушая нарастающую истерику. — Ты идиотка, Настя! Она просто помогает! Не будь ребёнком, не будь психованной! Это нормально! Девчонки в школе в раздевалке так делают! У тебя просто нет подруг, поэтому тебе кажется это странным! Заткнись, не смей паниковать! Это Олеся, она хорошая, она добрая, она...»
Внутренний монолог прервало тихое дыхание у самого уха.
— Расслабься, — голос Олеси прозвучал вкрадчиво, мягко, как тёплая волна. — Я же девочка, такая же, как и ты.
Настя почувствовала, как напряжение чуть отпускает мышцы шеи. Олеся чуть отстранилась, но её руки всё ещё лежали на плечах Насти. Их взгляды встретились в зеркале. Карие глаза с золотыми крапинками смотрели внимательно, ободряюще, чуть с лукавством. В них не было ни насмешки, ни плотоядного интереса. Только теплота.
Повисла небольшая пауза, во время которой Настя тонула в этом взгляде, забывая дышать. А потом Олеся мягко улыбнулась и добавила:
— И я даже не кусаюсь.
Детская, глупая шутка разбила напряжение вдребезги. Настя выдохнула и сама не заметила, как улыбнулась в ответ. Она перевела взгляд на своё отражение и ахнула. Из зеркала на неё смотрела не неуклюжая девочка-подросток, а стройная, красивая девушка. Кружево идеально облегало грудь, подчёркивая талию. Ей шло. Очень.
— Просто конфетка, — раздался голос Олеси, и она, по-дружески хлопнув Настю по плечу, широко улыбнулась её отражению.
Страх ушёл окончательно. Осталась только лёгкость и тепло. Олеся вышла из кабинки, снова задвинув шторку, оставив Настю наедине с собой и с этим новым, прекрасным ощущением.
Вечером, лёжа в кровати, Настя снова и снова прокручивала в голове эту сцену. И с удивлением поняла, что впервые в жизни почувствовала себя… защищённой. По-настоящему. Материнская забота, которой так не хватало в её жизни, бабушкина сухая требовательность — всё это меркло перед простым, человеческим теплом, которое излучала Олеся. «Она как старшая сестра, которой у меня никогда не было», — подумала Настя, засыпая с улыбкой.
Следующий день был посвящен упаковке чемодана. Несколько раз перебрав все приготовленные вещи, Настя наконец сумела вместить всё в один большой чемодан и спортивную сумку. Уставшая, но довольная собой, она наспех перекусила, и отправилась в ванную, смыть остатки усталости перед сном. В коридоре она столкнулась с отцом. Лавр выходил из ванной комнаты, на ходу завязывая пояс махрового халата. Он скользнул по Насте равнодушным взглядом и, не сказав ни слова, прошёл в сторону своей спальни.
Настя не придала этому значения. Решив, что папа просто принял душ перед сном, она нажала на ручку двери ванной, и вошла.
Картина, открывшаяся ей, была настолько неожиданной, что у Насти перехватило дыхание.
В ванной, совершенно голая, стояла Олеся. Её длинные волосы, обычно уложенные в идеальную прическу, на этот раз были распущены, и растрепаны. По всему полу была разбросана одежда, среди которой виднелся и костюм Лавра. Олеся держала в руках бутылочку геля для душа, и явно собиралась зайти в душевую кабину. Но сейчас она замерла, обернувшись на вошедшую Настю. На её лице не было ни тени смущения, ни испуга. Она стояла, преисполненная спокойной уверенности и грации, будто на ней был вечерний туалет от кутюр, а не отсутствие всего.
В голове у Насти взорвалась тишина. Секунда, другая, третья — они стояли друг напротив друга, и время для Насти остановилось. Она смотрела на Олесю и не могла отвести взгляд, но и не могла осознать, что именно видит. Мысли разбегались, как тараканы от внезапно включенного света.
Первой опомнилась Олеся. Она чуть склонила голову набок, и на её губах заиграла вежливая, чуть виноватая улыбка.
— Привет, — её голос звучал ровно, будто они встретились в коридоре офиса. — Отца встретила? Он только что вышел.
Вопрос прозвучал риторически. Олеся прекрасно видела состояние Насти — её расширенные зрачки, побелевшие губы, окаменевшую фигуру. И это спокойствие, эта обыденность происходящего ударила Настю сильнее, чем любая пошлость.
Улыбка Олеси стала чуть шире, дружелюбнее, но в ней появилась извиняющаяся нотка. Она сделала полшага навстречу, всё еще не стесняясь своей наготы, и заговорила тем самым вкрадчивым, тёплым голосом, который так нравился Насте:
— Насть, не бери в голову, ладно? — она говорила так, будто успокаивала ребёнка, увидевшего нечто страшное, но на самом деле безобидное. — Между девушками и боссами такое часто бывает. Это просто... услуга за услугу. Он самоутверждается, я двигаюсь по службе. Всё просто.
«Услуга за услугу. Он самоутверждается». Слова врезались в мозг раскалёнными иглами. Настя смотрела на Олесю — на человека, которому она доверилась, которого считала чуть ли не сестрой — и видела перед собой чужую, незнакомую женщину. Женщину, которая только что была с её отцом. Которая выходит из ванной после него. Которая стоит перед ней голая и объясняет это «услугой за услугу», как будто речь идёт о мытье посуды.
Олеся, видимо прочитав что-то в глазах Насти, перестала улыбаться. Её лицо стало усталым, виноватым уже по-настоящему, без фальши. Голос дрогнул, в нём появились просящие нотки:
— Это всё мелочи, — тихо сказала она. — Просто забудь, пожалуйста...
Настя не могла произнести ни слова. Голосовые связки отказывались работать. Она лишь медленно, как сомнамбула, развернулась и вышла из ванной, чувствуя спиной взгляд Олеси. Она прошла по коридору, мимо двери комнаты отца, поднялась к себе, заперла дверь.
И только тогда, упав лицом в подушку, она разрыдалась. Впервые за много лет. Это были не просто слёзы обиды. Это была истерика, в которой смешалось всё: предательство единственного человека, который за последнее время стал ей близок; крушение иллюзии о «старшей сестре»; омерзение при мысли о том, что происходило в душевой; и острое, жгучее одиночество, которое теперь, после всего, казалось абсолютным и вечным.
Она плакала долго, пока не кончились слёзы, пока тело не обессилело настолько, что провалилось в тяжёлый, тревожный сон прямо в одежде, в мокрой от слёз подушке.
***
…Масштабный праздник был в полном разгаре. Огромный зал, сверкающий огнями хрустальных люстр, море цветов, толпы нарядных гостей. Все улыбались, шутили, дружно смеялись, и звенели бокалами. Настя бродила среди них, чувствуя себя чужой и потерянной, пока к ней не подплыла незнакомая дама в переливающемся платье.
— Дорогая, поздравляю тебя с таким замечательным событием! — трубным голосом на распев сказала она, сжимая Настины руки в своих пухлых ладошках. — Твой отец наконец-то нашёл своё счастье!
— Что? Ах да, спасибо... — Настя выдавила улыбку, лихорадочно оглядывая зал в поисках Лавра. Что происходит? Чья свадьба, с кем? Она попыталась отделаться от дамы и нырнуть в толпу, но та всё говорила и говорила, не отпуская её рук.
Наконец, освободившись, Настя бросилась сквозь толпу. Люди расступались перед ней, но вдруг начали оборачиваться. Сначала один, потом другой, потом десятки лиц повернулись к ней. И на всех лицах расцветали одинаковые ухмылки. Кто-то хихикнул, кто-то громко расхохотался. Пальцы, унизанные перстнями, потянулись в её сторону.
Настя опустила глаза и обмерла. На ней не было платья. Вообще ничего, кроме того самого комплекта белья цвета слоновой кости, который она мерила вчера днём. Кружево, казавшееся таким красивым в примерочной, здесь, под безжалостным светом люстр, выглядело вызывающе пошло и жалко.
Сгорая от стыда, она рванула прочь, но споткнулась о толстый канат, невесть как оказавшийся на полу. Она упала, и нога её противно, липко приклеилась к этой верёвке. Настя дёрнулась, пытаясь встать, но канат держал мёртвой хваткой.
В то же мгновение толпа исчезла. Зал опустел, свет померк, и Настя поняла, что лежит не в банкетном зале, а в центре гигантской, серебристо-серой паутины. Тонкие, но невероятно прочные нити тянулись во все стороны, вибрируя и покачиваясь. Липкий канат, опутавший её ногу, был одной из этих нитей.
В центре паутины стоял её отец. В роскошном чёрном фраке, с белоснежной бабочкой. Рядом с ним, с раскрытой книгой в руках, застыла фигура в рясе — видимо священник. Они ждали. Ждали невесту.
Настя оглянулась и увидела Её. Огромная паучиха выползала из темноты. Её тело было женским, но покрытым хитиновой коркой, из спины торчали длинные, членистые лапы. На голове болталась грязная, рваная фата, приколотая к спутанным волосам, а тело облепляли остатки когда-то пышного свадебного платья. Но лицо... лицо было лицом Олеси. Прекрасным, тёплым, с карими глазами, в которых плескалась золотая бездна.
Олеся-паучиха проползла мимо Насти, и на мгновение замерла, склонив к ней голову. Её губы растянулись в знакомой, вкрадчивой улыбке.
— Я теперь буду твоей мамочкой, Настя, — промурлыкала она голосом, от которого у Насти внутри всё оборвалось. И поползла дальше, к отцу и священнику.
— Папа! — закричала Настя, дёргая ногу. Липкая нить натянулась, но не отпускала. — Папа, помоги!
Лавр даже не пошевелился. Он стоял как восковая фигура, устремив невидящий взгляд в пространство.
— Папа! — закричала Настя громче, срывая голос. — Папа, пожалуйста!
Тишина.
— Он не слышит тебя, — раздался голос паучихи, уже откуда-то из центра паутины. — Он уже давно тебя не слышит.
Паучиха приблизилась к алтарю. И тут священник повернул голову. Из-под капюшона на Настю уставилось лицо её бабушки, Светланы Борисовны. Мёртвое, бледное, с горящими мстительным торжеством глазами. Костлявая рука, похожая на птичью лапу, властно поманила Олесю к себе.
Сзади раздался смех. Настя обернулась и с ужасом увидела, что толпа гостей вернулась. Они стояли плотной стеной и хохотали, тыча в неё пальцами. Кто-то швырнул в неё куском торта, кто-то — бокалом, который больно ударил Настю в висок. Она вскрикнула и снова рванулась к отцу, но на пути к Лавру, священнику и паучихе, теперь тоже стояли хохочущие люди. Они смыкались вокруг неё кольцом. Смех становился всё громче, всё невыносимее. Со всех сторон в неё бросали хрустальными бокалами, их осколки покрывали пол, впивались в обнаженное тело острой болью. Настя лежала на липком полу, в одном белье, приклеенная, беспомощная, и тысячи чужих глаз сверлили её, смеялись над ней...
— Нет! — закричала она, собрав остатки сил. — Нет!
Она дёрнулась изо всех сил, рванув онемевшую ногу так, что боль пронзила всё тело...
И проснулась.
Сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть, волосы прилипли ко лбу. Комнату заливал серый предрассветный свет. Настя села на кровати, хватая ртом воздух, и уставилась на дверь, ожидая, что сейчас в неё ворвутся хохочущие тени.
Тишина. Только стук собственного сердца.
Она перевела взгляд на электронные часы на тумбочке. 5:28 утра. Сегодня. Сегодня день отъезда в лагерь.
Мысль об этом ударила, как спасательный круг. Лагерь. Уехать. Прочь из этого дома, прочь от отца, прочь от Олеси, прочь от этого кошмара.
Настя вскочила с кровати, на автомате натянула толстовку, схватила собранные сумки и чемодан. Схватила телефон, открыла приложение такси, заказала машину. Крадучись, стараясь не шуметь, она выскользнула из комнаты, сбежала по лестнице, открыла входную дверь и вышла на улицу.
Летнее солнце только показалось из-за горизонта, заливая всё вокруг мягким, золотистым светом. Оно било прямо в глаза, заставляя жмуриться, но вместе с тем нежно, по-утреннему грело лицо. Настя остановилась на крыльце, подставив лицо лучам, и глубоко вдохнула свежий, чуть влажный воздух. Вдохнула свободу.
Самое лучшее сейчас — это просто сбежать. Пока она будет в лагере, всё само собой рассосётся. У отца всегда были секретарши, длинноногие красотки, которые мелькали в его офисе и исчезали. Олеся — такое же очередное увлечение, хоть и заехавшее дальше других. «Услуга за услугу», — эхом отдались в голове её слова. Она уйдет. Сохранит работу, может быть, но из дома Лавра исчезнет. Как только Настя вернётся, её уже не будет. А потом можно будет заняться восстановлением отношений с отцом. Поговорить, объяснить, что она выросла, что бабушки больше нет и им нужно как-то жить дальше. Вдвоём.
Но тут же в голову вполз голос паучихи из сна: «Он уже давно тебя не слышит». Холодок пробежал по спине, несмотря на тёплое солнце. Настя вздрогнула и отогнала видение. «Это был всего лишь сон, Настя, — приказала она себе строго. — Просто дурацкий сон. Продукт переутомления и шоколада за ужином».
Подъехала машина. Чёрная, лакированная, бизнес-класса, с тонированными стёклами, красиво бликующая в утренних лучах. В тот же момент начался легкий летний дождь. Капли застучали по крыше машины, по стёклам, размывая отражение дома, который был за её спиной. Дома, который она покидала.
Настя быстро отдала вещи водителю, который уже открывал багажник, и юркнула в прохладный, пахнущий кожей и кофе салон. Откинулась на мягкое сиденье и посмотрела в окно. Сквозь тонировку небо казалось ещё более глубоким, насыщенным, а дождь — красивой декорацией к её побегу. Настя поймала в затемнённом стекле своё отражение — бледное, с красными от недавних слёз глазами, но с твёрдо сжатыми губами. Она всмотрелась в это отражение и сама себе, уже спокойно и твёрдо, сказала одними губами:
— Просто дурацкий сон.
Машина плавно тронулась с места, унося её прочь от кошмаров, от предательства, от одиночества. В лагерь. К новой жизни. Где она сама будет решать, кому верить, а кого бояться. Где нет ни паутины, ни пауков.
По щеке скатилась одинокая слеза. Настя смахнула её быстрым, злым движением. Всё будет хорошо.
Должно быть.
Все изображения в публикации сгенерированы ИИ.
Текст содержит фрагменты, сгенерированные нейросетью.