«Самое благожелательное отношение»
23 июня, когда В. Н. Павлов прибыл в германское посольство в Москве, советник фон Вальтер сказал ему, что к советским дипломатам в Берлине отнесутся корректно. По его словам, он съездил туда восемь дней назад и «один чиновник протокольного отдела» заверил его: “если что-нибудь случится, то к персоналу советского посольства и торгпредства будет проявлено самое благожелательное отношение» и советских сотрудников планировалось разместить «в специально отведенном хорошем отеле Берлина”». В реальности всё сложилось несколько иначе.
В час ночи 23 июня Деканозов информировал в Москву: «Все сотрудники посольства живы, здоровы. Арестованы почти все сотрудники торгпредства и корреспонденты ТАСС. В здании посольства находятся: Зорнн, Будяков, Бушмелев, Тарасов, Мисин, дипкурьеры Чакин, Мешков, Галстуков, их почта нами вся уничтожена так же, как и все документы посольства. Пока германские власти в посольство не появлялись».
Телефонные линии отключили сразу, с объявлением войны, потом и радиосвязь блокировали. О том, что происходило в Берлине, Москва узнавала от А. М. Коллонтай, получавшей информацию через шведское министерство иностранных дел.
Сотрудники, проживавшие на частных квартирах, включая работников военного атташата и ТАСС, были арестованы в ночь на 23 июня. Конкретно в документах НКИД указывались атташе Фомин, шофер Паранин, помощник военно-морского атташе В. И. Смирнов, сотрудники аппарата военного атташе Журбицкий, Байбиков и Баранов. Задержание «происходило в чрезвычайно грубой форме, сопровождалось пинками и угрозой огнестрельным оружием». Байбикова, директора «Интуриста» Шаханова и заведующего берлинским отделением ТАСС Филиппова избили. Смирнова, Паранина и Журбицкого держали в гестапо на Александер-плац «на каменном грязном полу» до 4 часов дня и не кормили.
Большинство арестованных в тот же день отвезли в посольство. Байбикова освободили только 26 июня, а Баранова доставили уже в Свиленград со следами побоев.
С торгпредством вообще не церемонились, считая, что оно не экстерриториально. «С шумом и ругательствами производили арест сотрудников… которых буквально стаскивали с постели». Тех, у кого не было дипломатических паспортов, не дав возможности взять с собой необходимые вещи, после обыска отправляли в Полицей-президиум и далее в концентрационные лагеря, отдельно мужчин и женщин. «Арестованные подвергались целому ряду унижений и оскорблений вплоть до чистки отхожих мест. Питание состояло из т. наз. черного искусственного кофе с хлебом на завтрак, жидкой болтушки с хлебом на обед и снова кофе с хлебом на ужин».
У задержанных отбирали все ценные вещи, наручные часы, постельное белье, одежду. В результате по приезде в Свиленград некоторые были «одеты в том, в чем их застали в момент интернирования». Грабёж и издевательства не мешали немцам предлагать им остаться в Германии: «не ехать в СССР, говорили, что бои идет под Москвой и Ленинградом» .
Из торгпредских передали в посольство только заместителя торгпреда Зорина, сотрудника Будякова, членов Совета торгпредства Михина и Логачева (у них диппаспорта имелись). Однако Логачева привезли лишь через 4 дня, избитого и с поврежденной ногой. Он был шифровальщиком и когда пришли эсэсовцы, запершись в шифровальной комнате, сжигал документы и от дыма потерял сознание. Его едва не изувечили.
Немцы врывались в здания генконсульств в Вене, Париже, Кенигсберге, Праге и других городах. Сотрудников генконсульства в Праге Площева и Анисимова жестоко избили. Анисимова заключили в тюремную камеру, заковав в кандалы.
Экстерриториальность зданий посольства и консульства в Берлине немцы признали, но поначалу было запрещено выходить даже за едой и медикаментами. Потом разрешили выходить В.М.Бережкову и заказывать продукты (по имевшимся продуктовым карточкам) и лекарства. Для помощи врачу посольства при родах «у т. Рязанцевой» прислали немецкую медсестру. В справке НКИД сообщалось о родах еще у одной женщины, о болезнях детей и взрослых.
Тем временем шла кропотливая работа по составлению списков эвакуируемых. Возникали непредвиденные проблемы. Так, у многих жен дипломатов не было дипломатических паспортов ‒ НКИД выдавал один паспорт на семью и в глазах немцев это являлось препятствием для эвакуации. Тем не менее вопрос уладили.
2 июля советские граждане покинули Берлин. Дипломаты путешествовали в относительно приличных условиях, правда, питание в вагонах-ресторанах было скверным. Продукты поставлялись испорченные, хотя за всё платило посольство. Хлеб с плесенью, прогорклое масло, прокисшее повидло. Участились случаи желудочных заболеваний.
Но в гораздо худших условиях находились те, кто ехал вторым, торгпредским поездом. Пассажирам даже не дали взять с собой личные вещи, тем более, что многих доставляли на вокзал из концлагеря. Дипломаты хотели для них «собрать часть личного багажа» и сначала немцы это позволили. Но затем «органы гестапо» отменили решение «без объяснения причин». Сотрудникам генконсульств в Кенигсберге и Париже обещали, что их багаж прибудет в Берлин «ко дню отправки в СССР», но этого так и не произошло.
Комфорта в торгпредском поезде, мягко говоря, недоставало. Из нкидовской справки (с сохранением орфографии и стиля):
«Поезд охранялся усиленным составом гестаповцев, вооруженных автоматами и винтовками. У каждого из выходов стояли часовые. Переход из вагона в вагон запрещался, так же, как и нахождение в проходе. Тот, кто нарушал эти правила в пути, подвергался удару приклада или сапога. Следовавший с поездом вагон-ресторан был предназначен в основном для охраны. Рестораном могли пользоваться только женщины и дети, получая там кофе и бульон. Только вечером 3.VII. было выдано по чашке суррогатного кофе по прибытии в Брно, и по прибытии в Загреб было выдано по тарелке овощного супа. В течение всего дня 6 июля не было выдано никакого продовольствия. После двенадцатичасовой стоянки на ст. Ниш (б. Югославии) все следовавшие с торгпредским поездом были препровождены в концентрационный лагерь. При вводе людей на территорию лагеря был выстроен взвод охраны с винтовками и пулеметами, которые здесь же, для пущей убедительности, были заряжены. Людей разместили на грязных, наполненных клопами и блохами соломенных тюфяках без каких-либо постельных принадлежностей.
Обеда, приготовленного немцами 7.VII., хватило лишь на половину состава людей, остальные остались без обеда. Взятые с собой из Берлина продукты (15 ящиков прод., 1 ящик с прод. для детей, 2 ящика вина), папиросы и вино были помещены в багажный вагон и разграблены немцами. Впоследствии охранник предлагал советские папиросы по цене от 5 до 10 герм. марок за пачку. При попытке организовать через сопровождавшего посольский поезд представителя МИД передачу консервов сотрудникам торгпредства в этом было отказано. Не разрешалось открывать окна.
На станции Свиленград немцы попытались спровоцировать сотрудников торгпредства путем грубого отношения к советским работникам, ударами прикладом, пинками, оставлением поезда без воды. При сильной жаре не выпускали из вагонов, что было разрешено только после вмешательства болгарского офицера. Здесь же в Свиленграде готовили индивидуальный опрос всех едущих в поезде – желают ли они ехать в СССР, причем распространялись провокационные слухи о будто бы ведущихся боях под самой Москвой и о скором вступлении в Москву и Ленинград. Индивидуальный опрос был опротестован через представителя МИД. В поезде с сотрудниками торгпредства отсутствовала какая-либо элементарная медицинская помощь, несмотря на имевшиеся случаи заболевания взрослых и детей. …Прогулки были организованы только в Нише после двенадцатичасовой стоянки там и на ст. Свиленград».
Отношение к немцам со стороны советских властей отличалось бо́льшим вниманием и предупредительностью, хотя граждане без дипломатического иммунитета, конечно, не избежали ареста. В дневнике посольства, который цитирует Г. Кегель говорится об арестованных в первый же день пассажирах «сибирского экспресса». А в нкидовских документах отмечалось: «которые не дипломаты интернированы и изолированы в специально подобранных помещениях» . Однако издевательства, избиения и содержание впроголодь в тюрьмах и лагерях не допускались Г. Кегель писал, что ему не было известно о каких-либо случаях грубого обращения интернированными.
Шуленбург и дипломатические сотрудники были «сосредоточены в помещениях посольства и консульств. Выход из помещений им запрещен. Телефонная связь у них выключена». К ним присоединились дипломаты из генеральных консульств других городов, возникла скученность, немцы взмолились и советские власти пошли им навстречу: переселили 34 человека в здание бывшего польского посольства на Спиридоновке. Питались интернированные не так уж плохо: гороховым супом, супом из фасоли со шпигом, сосисками, «давали «компот и мозельское вино из богатого погреба военно-воздушного атташе».
Вечером 24 июня всех отвезли на вокзал. Там ждал «небольшой специальный состав с неудобными зелеными пассажирскими вагонами. Места уже распределены, каждый занимает свое место в указанном ему вагоне. Для посла и сопровождающих его лиц приготовлен мягкий вагон, однако без белья и иных удобств. Остальные размещаются на голых деревянных лавках». Перевезли в Кострому и разместили во вполне современном и благоустроенном Доме отдыха работников Костромского льнокомбината, построенном несколькими годами раньше. «Было предоставлено 3 двухэтажных деревянных дома, отдельная кухня с обслуживающим персоналом и питанием по обычным нормам дома отдыха. Территория была огорожена дощатым забором с колючей проволокой, за охрану отвечал НКВД. Предусмотрели медицинское обслуживание – эту обязанность возложили на заведующего поликлиникой НКВД. Он осуществлял ежедневный обход, а также его можно было вызвать в случае необходимости в любое время».
Интернированных приятно удивила «просторная и уютная столовая», хорошее меню. Организовали магазин, для желающих ‒ занятия спортом, не было горячего душа – быстро оборудовали. По словам И. Стаменова, «Шуленбург не заявлял никаких претензий в отношения обращения с ним и остальными германскими подданными и в отношении пребывания в Костроме». Немцы пробыли там неделю и уехали без каких-либо потерь.
Практически все пожелания посла удовлетворялись. Это касалось и розыска германских граждан, следы которых затерялись в суматохе первых дней войны: супруги германского консула в Чили Пач, ее дочери Беаты, некой Скавронской и Хильды Юнеман-Вейс, отдельных представителей фирм и «транзитников». Как выяснилось, Скавронская выехала в Германию через станцию Чижев еще 17 июня. А Пач с дочерью были задержаны в Минске 21-го.
30 июня немцев вернули в Москву, на Курский вокзал, где Шуленбург встретился с И. Стаменовым, а затем поезд направили в Ленинакан. В вагонах дежурили чекисты. «Подвозили хлеб, масло, колбасу, чай, сахар». По пути подцепили два вагона с транзитниками и техническим персоналом посольства.
Несмотря на относительно приемлемые условия, благодарности от немцев было не дождаться. Кегель писал: «Начавшаяся война, самая ужасная в истории человечества, ежедневно уносила тысячи, даже десятки тысяч жизней. А сотрудники посольства и консульств фашистской Германии в Советском Союзе, казалось, заботились лишь о том, чтобы их хорошо кормили и снабжали постельным бельем. Всем они были недовольны. …главным образом каждый тревожился о том, удастся ли выбраться целым и невредимым из страны, на которую совершено вероломное нападение». Немецкие дипломаты опасались, что люфтваффе по ошибке разбомбит их эшелон.
Заметим, что финны оказались менее привередливыми, хотя проблемы по дороге в Ленинакан, конечно, возникали. Это следует из телеграммы финского поверенного в делах на имя В. Ассерсона: «Обращение с нами здесь корректное, но вследствие тесноты в вагоне, жары и непривычного меню постоянно имеются 2-3 заболевания».
В Ленинакане местная администрация не знала, где разместить финнов, помещение нашлось только в тюрьме, и начальник госбезопасности согласился его предоставить. Однако Вышинский запретил, украсив телеграмму Васюкова резолюцией: «ни в коем случае не в тюрьме».
Об отношении советских властей к депортируемым говорит и такой факт. У французского посла при отъезде из Москвы отобрали 32 килограмма столового серебра, которое, по его словам, принадлежало уже уехавшему французскому дипломат. Вышинский распорядился: «Надо пропустить».
Когда советский дипломатический поезд прибыл в Ниш, а немецкий ‒ в Ленинакан, Деканозову было разрешено позвонить советскому посланнику А. А. Лаврищеву в Софию, а Шуленбургу – германскому консулу в Эрзеруме.
В дороге был вскрыт и разграблен багаж немцев, о чем Шуленбург сделал официальное заявление Уполномоченному НКИД А. П. Васюкову, который курировал процесс обмена: «Нас ограбили, все чемоданы взломаны и лучшие вещи в целом ряде случаев заменены каким-то грязным старьем. Имеется также много случаев, когда вещи, находившиеся в чемоданах одного лица, оказывались в чемоданах другого лица». Васюков ответил, что «необходимо назвать конкретные случаи такой замены, чтобы можно было проверить и расследовать эти факты». Шуленбург, однако, «махнув рукой, сказал: все чемоданы взломаны, но он не хочет придавать этому значение, так как может произойти задержка в передаче».
Пожалуй, это был единственный случай неподобающих действий в отношении интернированных дипломатов. Наверное, их могло быть больше, если бы в СССР знали, как поступали в Германии с советскими дипломатами и гражданами. Об этом стало известно только когда первые группы эвакуируемых были доставлены в Ленинакан и рассказали о том, что знали и видели. На советской территории тогда оставалось только четверо немцев, и Васюков предложил их «подвергнуть основательному досмотру с тем, чтобы выпустить их на турецкую территорию в порядке взаимности». В документах отсутствуют данные о том, было ли принято его предложение.
Обмен
Первоначально обмен планировали на 5 июля. Об этом еще 30 июня Вышинский уведомил Деканозова: «Обмен произойдет по нашему предложению 5 июля путем одновременного переезда болгарско-турецкой границы с одной стороны и советско-турецкой, с другой стороны». Но к этому сроку в Свиленград успел только дипломатический состав из Берлина (прибыл 4 июля), а торгпредский ехал гораздо медленнее и был на месте 10 июля. Из Костромы поезд с немцами из Костромы выехал только 4 июля.
Из-за всех этих (и других) нестыковок обмен постоянно откладывался. В справке НКИД, подготовленной 8 июля, говорилось, что «дата обмена еще не установлена». Списки эвакуируемых постоянно корректировались. Так, 9-10 июля немцам не хватало 15 человек, а советской стороне – 99, но эти цифры не были окончательными. И реально обмен начался только 13 июля.
Все детали были тщательно продуманы. Вышинский инструктировал Деканозова: «На болгарской территории с Вами должен будет связаться Лаврищев (А. А. Лаврищев, посол в Болгарии – авт.), которому Вы и подтвердите наличие в эшелоне всех подлежащих эвакуации. Только после его подтверждения нам, что все в порядке, мы дадим распоряжение о переходе эшелона с немцами советско-турецкой границы. Контроль за выполнением условий обмена при переходе болгарско-турецкой границы мы просим осуществить шведское посольство через шведскую миссию в Болгарии».
13 июля советский состав (10 пассажирских и 3 багажных вагона) в 8 часов утра пересек границу и доставил из Ленинакана в турецкий город Саракамыш первую и самую многочисленную партию интернированных, 272 человека: 237 немцев, 13 венгров, 17 румын и 5 словаков. Одновременно поезд с советскими гражданами из Свиленграда прибыл в турецкий пограничный город Эдирне. В тот же день на станции Пограничная передали японцам весь состав германского генконсульства во Владивостоке. Однако всё завершить «в один присест» не представлялось возможным. В Ленинакане оставались финны, датчане и итальянцы, а в Свиленграде советские граждане из Дании, Финляндии и Италии. И это, как говорится, не полный список. Турки не успевали переправлять больше 300 человек в день, и на весь процесс отвели 3 дня, но этого оказалось недостаточно. Менее многочисленные группы продолжали прибывать. Аналогично затянулся обмен на Дальнем Востоке и в Туркмении.
К примеру, управляющий домом бывшей германской миссии в Таллине Бультемейен и его помощник Шмидт выехали в Ленинкан 3 июля, а «германская команда по переселению в Риге» (занималась репатриацией немцев, проживавших в Латвии) ‒ только 10-го. Советские граждане из Венгрии и Словакии (143 человека) прибыли в Ленинакан 16 июля. Один из них по неизвестным причинам «застрял» в Анкаре и, по всей видимости, пересек границу позже. 17 июля Турции передали 4 германских подданных. 22 июля в Ленинакане приняли 138 советских граждан, а также 3 югославов и корреспондента «Нью-Йорк таймс», воспользовавшихся дипломатической эвакуацией, чтобы приехать в СССР.
Затягивалась подготовка к обмену французских дипломатов. 22 июля они уже были в Ленинакане, но приезд советских граждан из вишистской Франции в Свиленград (172 человека) задерживался. В результате «французский обмен» произошел только 27 июля. Васюков сообщал, что «среди возвратившиеся из Парижа ‒ две дочери Землянского. По всей видимости речь шла о о советском государственном и партийном деятеле Д. С. Землянском, находившемся тогда в Харькове.
28 июля Ленинакан принял очередную партию эвакуируемых в 149 человек. В этот день в Москву ушел уже третий маршрутный поезд с эвакуируемыми (494 человека).
Принимали в целом заботливо, выдавали денежное пособие: главам семей по 500 рублей, членам – по 200. И переезд постарались обеспечить с удобсьвами: «при отправке вглубь СССР советских граждан всем им предоставляются спальные места, в состав поезда всегда включается вагон-ресторан, а также в известной пропорции мягкие и международные вагоны». Правда, не все следовали в Москву, многих, в том числе семьи работников торгпредства в Германии, отправляли в Чембар, город в Пензенской области (с 1948 года город Белинский) и Верхний Услон в Татарской ССР.
Правда, не всех всё устраивало. «Однако некоторые граждане, ‒ докладывал Васюков, ‒ предъявляют много необоснованных требований и вносят дезорганизацию и нездоровые настроения». Так, например, работники Торгпредства СССР в Германии Надиг Джаманов, Кусков и Кормилицын заявили, что семьи, не имеющие одежды и обуви (напомним, что гитлеровцы не позволили им взять с собой личные вещи ‒ авт.) «не поедут в Чембар, т.к. они не имеют гарантии, что этим семьям в Чембаре будет оказана достаточная помощь».
Eзнав о том, что «некоторые семьи работников Торгпредства СССР в Германии, направленные в Чембар, остро нуждаются в одежде и обуви», Вышинский распорядился снабдить их всем необходимым.
Не обходилось без свар и бытовых конфликтов: «Помощник военного атташе в Италии т. Савко для своего ребенка занял отдельное место в мягком вагоне, несмотря на просьбы отказался уступить это место матери с больным ребенком».
Дипломаты, другие сотрудники загранучреждений, командированные журналисты, приёмщики и моряки с интернированных судов уезжали почти сразу. Остальных проверяли и нередко задерживали.
26 июля в Ленинкан прибыли 174 советских граждан, среди которых оказалось 79 «частных лиц». Из последних «местные компетентные органы взяли 47 человек», ‒ рапортовал Васюков. Это были мужчины, женщин и детей не тронули и Васюков просил снабдить их деньгами на питание. Тогда же Васюков написал Вышинскому: «в ближайшее время из Италии в последующих партиях прибудет с десяток частных лиц; двое из них не имеют разрешения на въезд в СССР. Предполагаю поступить с этим десятком лиц так же, как и с группой в 79 чел. Прошу подтвердить». Вышинский подтвердил.
Был «арестован местными органами» прибывший из Румынии гражданин Ройзман, не имевший разрешения на въезд.
Однако не помешали проезду эстонца Арнольда Мурда из Франции, где он принял советское гражданство и «2 месяца проработал истопником в совконсульстве в Париже». Его не арестовали и направили в Москву, в распоряжение НКИД. Он пошел добровольцем на фронт и погиб в родной Эстонии, освобождая ее от захватчиков.
Деканозов оставался в Свиленграде до 16 июля, пока Болгарию не покинула основная масса эвакуируемых. Потом по указанию из Москвы выехал в Стамбул, затем в Анкару и уже оттуда 18-го числа вылетел в советскую столицу – вместе с с Амаяком Кобуловым, резидентом внешней разведки в посольстве в Германии, и посланником в Румынии Анатолием Лаврентьевым. Перед отъездом простился с Эрихом Зоммером, но подчеркнуто сухо и официально: с приближением возвращения на родину неформальное общение с представителем вражеской державы становилось неуместным. Однако Зоммер не исключал, что после войны, когда его арестовали, заступничество Деканозова спасло ему жизнь ‒ вместо расстрела бывшего переводчика отправила в лагерь.
Отдельные, малочисленные группы советских граждан прибывали в Ленинакан до конца августа ‒ на этом дипломатическая эвакуация лета 41-го года завершилась. Она подвела черту под отношениями СССР с нацистской Германией. Однако спустя 4 года произошла еще одна, последняя официальная встреча советских представителей с представителями гитлеровского режима– в пригороде Берлина Карлхорсте, во время подписания Акт о безоговорочной капитуляции Третьего рейха.
Начало и продолжение здесь: https://dzen.ru/a/aY1uKEcQOgHlDrBR и здесь https://dzen.ru/a/aY1uKEcQOgHlDrBR
Если интересно, подписывайтесь и смотрите также мой ТГ канал https://t.me/diplomatar
