В 9 часов утра 2 июля 1941 года Ангальтский вокзал в Берлине был залит солнцем. Погода отменная, солнечная, а это не частый случай в германской столице. Отчего не порадоваться ясному небу, зеленым деревьям, птичьему щебету. Однако у людей, выходивших из подъезжавших автобусов, настроение было подавленное. Их встречали солдаты СС, оцепившие привокзальную площадь и перрон. За приехавшими бдительно смотрели, чтобы они шли прямо к ожидавшему их поезду, никуда не сворачивая. Отходить в сторону, купить газеты, кофе, чай или другие продукты запрещалось.
Это были сотрудники советских дипломатических миссий и обыкновенные граждане, работавшие в Германии и в странах, союзных Третьему рейху или оккупированных гитлеровцами. После нападения гитлеровцев на СССР Москва и Берлин договорились обменять их на германских дипломатов и граждан, интернированных в Советском Союзе. Так началась массовая эвакуация, не имеющая аналогов в истории ‒ одна из самых драматичных страниц в истории отечественной дипломатии.
О ней у нас долго умалчивали. Летом 1941-го никаких официальных заявлений не делалось, советская пресса ничего не сообщала. Очевидно, в условиях ожесточенной борьбы с завоевателями, совершавшими на территории СССР чудовищные военные преступления, руководство страны посчитало неприемлемым информировать общество о вполне «нормальных» переговорах об обмене дипломатов. Чтобы никто также не задумался об участи миллионов военнопленных, которые не подлежали обмену ‒ в отличие от дипломатов, оказавшихся в привилегированном положении.
Смущала и фигура Владимира Деканозова, который с декабря 1940 по июнь 1941 года возглавлял советское посольство в Германии, был членом ЦК ВКП (б) и занимал еще должность заместителя Народного комиссара иностранных дел. Он был одним из приближенных Лаврентия Берия и позже разделил его участь.
Первым тему дипломатической эвакуации затронул один из ее участников, дипломат и журналист Валентин Бережков − в книге «С дипломатической миссией в Берлин, 1940—1941 гг.». Она была издана в 60-е ограниченным тиражом и предназначалась зарубежной аудитории. Спустя 20 лет на русский язык перевели воспоминания Герхарда Кегеля, другого участника, с немецкой стороны. Сегодня об этом событии пишут ученые, журналисты и блогеры. Однако до сих пор не все архивные материалы введены в оборот и не лишне еще раз напомнить о том, что тогда произошло.
Деканозов и Шуленбург
Железнодорожный состав стоял под парами: 9 спальных вагонов международного класса и два вагона-ресторана. Молодой мужчина – военная форма сидела на нем отменно ‒ показал рукой на поезд и одобрительно произнес: «Поедете с удобствами. Должны ценить. Наше руководство соблюдает все дипломатические нормы». Обращался он к человеку, выглядевшему значительно старше. Плотному, приземистому, с одутловатым лицом, на котором выделялись густые черные брови и заостренный крючковатый нос.
Молодого мужчину звали Эрихом Зоммером, он работал переводчиком в германском Министерстве иностранных дел, по-немецки Auswärtiges Amt, сокращенно ‒ Аусамт. Из прибалтийских немцев, учился в Москве, блестяще знал русский язык и переводил русскую поэзию. Впрочем, в Аусамте его литературные способности мало кого интересовали. А вот мастерский перевод на официальных переговорах и беседах ценили.
Тот, что постарше ‒ посол СССР в Германии Владимир Деканозов. Он прибыл в Берлин в декабре 1940-го и его встречали торжественно, с почетным караулом и оркестром – как представителя великой державы. Но за пышным церемониалом скрывались нараставшие противоречия, Деканозов предвидел грядущую катастрофу, предупреждал о ней Москву. Пусть, с экивоками, обиняками… Знал, что Сталина, который не верил в нападение, такие предупреждения раздражали.
В мае, меньше двух месяцев назад, он информировал о состоявшихся у него в Москве встречах с германским посолом Вернером фон дер Шуленбургом. Незадолго до этого тот побывал в Берлине и услышал от Гитлера такую фразу: «Это было бы сумасшествием, я не хочу войны с русскими». По всей видимости, фюрер до конца не доверял послу и намеренно хотел ввести в заблуждение этого надменного аристократа и прагматика, который в отличие от него действительно считал нападение на СССР безумием. Но Шуленбург прекрасно понимал, к чему всё идет и, вернувшись в Москву, попытался уведомить советское руководство о надвигавшейся буре. Не открытым текстом, завуалированно, но, в общем-то, недвусмысленно.
5 мая он пригласил Деканозова на завтрак, в свою резиденцию в Чистом переулке и сообщил, что «он, Шуленбург, в своей беседе с Гитлером заявил также последнему, что слухи о предстоящем военном конфликте Советского Союза с Германией, которые, начиная с января этого года так усиленно циркулируют в Берлине и в Германии вообще, конечно, затрудняют его, Шуленбурга, работу в Москве». Ссылка на слухи не должна была ввести в заблуждение собеседника. Тот и сам докладывал о грядущей войне, прикрываясь «слухами», чтобы не прогневать Сталина.
Шуленбург подчеркнул свое самое серьезное отношение к этим «слухам», которые, по его словам, являлись «взрывчатым веществом» и которые поэтому нужно было «пресечь, «сломать им острие». Чтобы у собеседника не оставалось сомнений относительно того, о чем реально идет речь, немецкий посол подчеркнул: неважно, откуда идут эти «слухи», с ними нужно считаться «как с фактом».
Ответный завтрак Деканозов дал 9 мая в особняке НКИД (Народного комиссариата иностранных дел) СССР на Спиридоновке. По протокольным правилам с этим можно было подождать, но и советский посол тоже сознавал остроту момента. Вновь зашел разговор о напряженности в двусторонних отношениях и Шуленбург предложил принять меры для ее ослабления. Имелось в виду доверительное обращение Сталина к Гитлеру о намерении СССР «проводить дружественную этим странам политику». Повод имелся удобный – совсем недавно, 6 мая, Сталин занял пост председателя правительства и такой его шаг был бы вполне уместен.
Но Деканозов следовал советской позиции о необходимости не одностороннего обращения, а совместного коммюнике, которое бы опровергло слухи о назревавшем конфликте. Шуленбург, представлявший, каковы истинные намерения Гитлера, сознавал ‒ этого недостаточно и подействовать на фюрера может только непосредственный призыв советского вождя. Посол подчеркивал: надо действовать быстро, и уверял, что Гитлер пришлет за письмом Сталина специальный самолет. Как еще было растолковать, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля и избежать этого позволят только экстраординарные меры?
Германский посол сильно рисковал, поскольку действовал без санкции Гитлера – он признался в этом на очередном завтраке в своей резиденции, через три дня, 12 мая. А Деканозов сообщил, что обсудил его предложение со Сталиным и Молотовым и что советские вожди не возражают против «обмена письмами», предлагают проработать их содержание, а также совместное коммюнике. Это было совсем не то, что предлагал немец...
Внешне Шуленбург сохранял бесстрастность, а про себя, наверное, крепко выругался ‒ до русских всё доходило с трудом, если вообще доходило. Ему пришлось прямо сказать, что он разговаривает в частном порядке, не имея на то никаких официальных полномочий и сомневается, сможет ли их получить. Мяч на стороне Москвы и «было бы хорошо, чтобы Сталин сам от себя спонтанно обратился с письмом к Гитлеру».
Возможно, такой неординарный дипломатический жест мог бы и впрямь отстрочить нападение на СССР. Однако ни Сталин, ни Молотов не сделали надлежащих выводов из предупреждения Шуленбурга, которому, узнай об этом Гитлер, не сносить головы. Сталин свято верил в то, что войны следует ждать не раньше 1942 года, и, не разделавшись с Англией, фюрер не пойдет на Восток. На деле Гитлер рассчитывал на российские ресурсы. Завоевав всю Европу, Германия продолжала жить трудно. Продукты по карточкам, дефицит топлива… Оккупация Украины и европейской части России должна была решить эти проблемы.
Так что Деканозову вроде не в чем было себя упрекнуть. Или нужно было пойти ва-банк и выложить всё Сталину и Молотову открытым текстом? Что вот-вот начнется? Но вряд ли бы это подействовало. Сталин чертовски упрям, остался бы при своем мнении, а настырного посла отправил бы куда подальше. Или просто его поставил к стенке. И не таких ставил. И не спасло бы Деканозова покровительство Берия и все заслуги перед родиной. Это никого никогда не спасло.
Оставалось ждать… да, он ждал, что воевать придется и всё-таки не думал, что это произойдет так скоро. А этот министерский хлыщ лыбится, протокол соблюдает, дипломатическую вежливость. Бог его знает, что он в действительности думает. Война никому ничего хорошего не сулит...
Деканозов вытер лоб, он потел в официальном костюме. Ничего, в купе можно будет открыть окно и дверь в проход, чтобы продувало. Отдохнуть и отвлечься от скверных мыслей. Еще неизвестно, как его встретят в Москве. Достоверной информацией о том, какая обстановка на фронте, в посольстве не располагали – немцы перекрыли все каналы связи и говорили, что вермахт стремительно наступает на советскую столицу, Ленинград и Киев.
Он вспомнил, как его разбудили среди ночи и вызвали в Аусамт, к Йоахиму Риббентропу, который зачитал меморандум об объявлении войны. Переводил Зоммер, хотя перевод особо и не требовался, сразу все стало ясно. Деканозов совладал с собой, хотя кулаки у него сжимались, и он покраснел от охвативших его злобы и ненависти, это, конечно, все заметили. Но как отреагировал, что нашелся сказать? Он, советский посол… «Весьма сожалею…». Можно было придумать что-нибудь получше. Пожестче. Ну, ничего, Сталин не узнает.
После войны, Зоммер вспоминал о том, как повел себя Деканозов:
«Характерно, что одним из его любимых выражений было “весьма сожалею”. В трагическую ночь 22 июня, после того как ему был прочитан меморандум о начавшейся войне, Деканозов несколько раз повторил фразу “Весьма сожалею”. Во время нашего путешествия, и это больше всего поразило меня, он снова сказал: “Весьма сожалею, что наши вожди, то есть Сталин и Гитлер, лично не встретились. Тогда бы вся история человечества приняла другой ход”».
Зоммеру поручили сопровождать поезд с советскими дипломатами и гражданами – в 10-дневном путешествии на турецкую границу, в болгарский город Свиленград. Он старался быть любезным, обходительным и уверял, что комфорт отъезжавшим обеспечен.
Но Деканозову было не до любезностей. Окинув тяжелым взглядом Зоммера, он бросил коротко и грубо: «Сейчас меня не удобства интересуют». Потом спохватился, к чему обижать переводчика, и изобразив на лице подобие улыбки:
‒ Согласен, ехать лучше с комфортом. Тем более в такую жару.
Зоммер удовлетворенно кивнул.
‒ Наш поезд отходит в 11. 40, а следующий через два часа.
Следующий – значит торгпредский, так его условно назвали, хотя, кроме работников торгпредства, там выделили места для журналистов, технических специалистов и всех, не имевших дипломатических паспортов. И условия были хуже. Вагоны не спальные, а жесткие, по 8 человек в купе. Только один вагон-ресторан. Немцы словно давали понять: скажите спасибо, что мы вообще отправляем эту публику, могли бы этого не делать. И не намерены тратить на ее доставку и содержание больше необходимого минимума.
Чтобы сменить тему беседы, Деканозов, подчеркнуто любезно заметил: «Форма вам к лицу. Перешли в вермахт»?
Зоммер рассмеялся и вскинул руки в отрицательном жесте. «Нет, что вы! Это офицерская форма, нас всех в нее переодели, потому что идет война и все мы солдаты фюрера. Я стал обер-лейтенантом, но по-прежнему дипломат».
‒ Ну, и слава богу, ‒ усмехнулся Деканозов. ‒ Нас и так сопровождает столько военных...
‒ Да, ‒ подтвердил Зоммер. ‒ Я буду с вами до самого Свиленграда. Надеюсь, всё пройдет нормально. До сих пор мы во всём шли вам навстречу.
‒ Ну уж… ‒ скривился посол.
‒ Именно так, ‒ резко заявил Зоммер. ‒ Не забывайте, что обмена могло и не быть. Нас ничто не обязывало, да и вас тоже.
В то время международное право не предусматривало никаких твердых и формальных гарантий безопасности дипломатам, сотрудникам загранучреждений и тем более обыкновенным гражданам, оказавшимся с началом войны на территории врага. Тем не менее, Москва и Берлин не поставили под сомнение возможность обмена. Гитлер не мог отдать «жидам и комиссарам» представителя древнего аристократического рода Шуленбурга и всю немецкую колонию ‒ это противоречило бы его неоднократным заявлениям о том, что он будет всегда защищать всех немцев, где бы они ни находились. Поступи иначе, это неизбежно вызвало бы неудовольствие политической элиты и общественное осуждение.
Что касается Сталина, то он с легкостью жертвовал своими соотечественниками («братьями и сестрами», как он их назвал в своем выступлении по радио 3 июля 1941 года) и дипломаты не были исключением. Но в данном случае их не бросили на произвол судьбы. Следовало заботиться о престиже государства, особенно с учетом общественного мнения в Великобритании и США, на помощь которых в борьбе с врагом рассчитывали в Москве. К тому же, если Гитлер хотел вернуть Шуленбурга, то Сталин не мог отдать Деканозова, обладавшего чувствительной информацией и многими секретами.
…‒ У нас многие сомневались, ‒ делился переводчик. ‒ Но господин министр придерживался другой точки зрения и его поддержал сам фюрер, выдам такую маленькую тайну, чтобы вы могли поделиться ею со Сталиным. ‒ Зоммер довольно хихикнул, но устыдившись проявления чувств, неподобающего вышколенному дипломату, покраснел, чтобы скрыть смущение, вытянул из кармана носовой платок и спрятав в нем лицо, громко высморкался. Не дождавшись реакции Деканозова, продолжил:
‒ И это не единственная наша уступка. Затем мы сумели договориться о количестве лиц, подлежащих обмену. Разве это не проявление доброй воли? Ведь ваших людей гораздо больше.
‒ Добрая воля тут ни при чем, ‒ буркнул Деканозов. ‒ С доброй волей никакой обмен не понадобился бы.
Это начало статьи, будут еще 2 части. Если понравилось, ставьте лайки и смотрите мой телеграм канала https://t.me/diplomatar
