Не родись красивой 108
Горло пересохло.Ольга хотела что-то сказать, объяснить, оправдаться, попросить не оставлять, но слова не выговаривались.
А человек кричал ещё, уже злее, с тем удовольствием, когда твои слова вызывают чужой страх:
— Потапова, глухая, что ли? Жива?
Ольга поднялась. Ноги сразу стали будто ватные. Тюремщик увидел её и недовольно подгонял:
— Иди быстрее! Чего как черепаха?
Ольга пошла к двери. В камере стало тихо — не потому, что люди сочувствовали, а потому что каждый понимал: сегодня вывели её, завтра могут вывести любого. Все взгляды были обращены на Ольгу. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то со страхом. Было непонятно, что будет с этой несчастной дальше.
Ольгу вывели в коридор.
— Руки назад! — заорал сопровождающий.
Она послушно заложила руки, чувствуя, как дрожат пальцы. В коридоре было холоднее, чем в камере, и воздух пах иначе — чистой известкой, железом и чужой властью.
— Иди прямо! — снова крикнул голос за спиной.
Ольга шла. Руки и ноги дрожали — не столько от нагрузки, сколько от испуга. Она не догадывалась, зачем её звали. В этой тюрьме людей почти не выводили из камер. А если выводили — то принято какое-то решение. И это пугало.
Страх поселился в Ольге сразу. Он не был истеричным — он был холодным и цепким. Она шла и чувствовала, как сердце бешено колотится, как кровь стучит в висках. На лбу выступила испарина, и от этого стало ещё страшнее: тело выдавало то, что она пыталась скрыть.
Коридор тянулся долго. Двери по сторонам стояли глухими. Шаги отдавались эхом. Она боялась оступиться, боялась замедлить шаг, боялась, что её окрикнут снова, — и от этого шла ещё ровнее, ещё прямее.
Около двери, в конце коридора, ей велели остановиться.
Ольга застыла. Ей показалось, что она не слышит ничего, кроме собственного сердца.
Дверь отворилась и прозвучала команда:
— Заходи!
Ольга зашла и прищурилась от света. В большое окно заглядывало солнце. Этот свет ударил Ольге в глаза так, что на миг она ослепла. И вместе с этим светом в неё вошло странное чувство: будто где-то, совсем рядом, существует другая жизнь — с дневным воздухом, с улицей, с небом, с простым человеческим светом, который не нужно заслуживать и не нужно просить.
Она стояла, щурясь, и понимала: здесь, в этой комнате, решится что-то важное.
За столом сидел человек в кожаной куртке.
Перед ним лежали какие-то бумаги. Лицо у него было сухое, внимательное. Он поднял глаза, посмотрел на вошедшую.
— Ольга Потапова? — спросил он строго и поглядел на неё.
Ольга мотнула головой.
— А вот тут пришли бумаги, что ты и не Потапова вовсе, — сказал он всё так же строго, с подозрением, будто проверял не фамилию, а её способность не запутаться.
— Не Потапова, — подтвердила Ольга.
— Как фамилия?
Она почувствовала, как на секунду земля уходит из-под ног. Каждое слово могло стать ловушкой. Но язык уже сам нашёл то, что было приготовлено заранее.
— Комарова я.
— Где жила? — начался строгий допрос.
Ольга твердила ту версию, которую сочинила ещё в первые сутки, когда попала в тюрьму и когда боевая соседка по нарам говорила ей, чтобы Ольга стояла на своём и никогда не соглашалась, что она бывшая барышня. Эти слова, сказанные когда-то чужой женщиной в первый день, сейчас звучали у неё в голове как приказ, как спасительный оберег. И мозг, словно отученный думать о чувствах, мгновенно включился в другое — в выживание.
Она говорила ровно, без украшений, будто читала давно выученный текст.
Она из деревни. Родители умерли. Жила со старым дедом. Братья ушли в город — искать работу, спасаться от нищеты. И она тоже пошла туда. Работала на шерстяной фабрике: сначала мыла шерсть, потом помогала учётчику.
Человек допрашивал её долго, подходил с разных сторон. Он не кричал — и от этого было хуже. Кричат те, кто давит силой. Этот давил вниманием. Он повторял одни и те же вопросы иначе, менял порядок, цеплялся к мелочам:
— Как звали деда?
— В какой стороне деревня?
— Сколько лет работала?
— Кто был учётчиком?
— Какие фамилии у братьев?
Ольга отвечала и чувствовала, как у неё немеют ноги. Они её уже не держали. Она не привыкла к такому долгому стоянию. Коленки дрожали и подкашивались, но она заставляла себя не показывать слабости. Мужчина отложил один лист, взял другой и сказал:
— Проведена проверка. Подтвердила, что ты говоришь правду.
Ольга не сразу поняла смысл этих слов. Они прозвучали так неожиданно, что на секунду у неё даже ослабло напряжение — и тут же вернулось, потому что он продолжил:
— Только вот одна незадача: никто не знает в глухой деревушке Ольгу Комарову.
Ольга почувствовала, как всё внутри опять сжалось. Ей показалось: вот оно — сейчас. Сейчас он скажет: врёшь. И опять начнётся всё сначала.
Но она нашла в себе силы ответить не поспешно, не оправдываясь, а просто — как есть, как говорили в деревнях, где фамилия мало что значили.
— Так нас никто в деревне по фамилии не звал, — сказала Ольга. — Мы жили на краю деревни, и почему-то все нас звали КрАйновы.
Она сказала это и сама удивилась, как легко нашлась эта деталь — не придуманная, а настоящая, деревенская. Та самая мелочь, которая звучит правдой именно потому, что не похожа на заранее сочинённую.
Мужчина на это ничего не ответил. Он долго что-то писал, не поднимая головы. Скрип пера был единственным звуком в комнате, и этот звук действовал на нервы сильнее крика: будто каждое движение по бумаге ставит ей отметину.
Потом человек сказал сухо:
— Ладно, - и крикнул уже громче. - Уведите.
Появился тот же надзиратель, Ольгу вывели. Коридор встретил её той же глухой прохладой. Она шла по нему, пытаясь осмыслить и понять, к чему был весь этот разговор. В голове всё путалось. Она не верила, что так бывает: чтобы сначала арестовали, а потом проводили проверку. Чтобы вдруг появились “бумаги”, которые отменяют прежнее. Но факт был налицо: кто-то действительно проверял, кто-то сверял, кто-то писал.
И от этого становилось не легче, а тревожнее.
В камере на Ольгу смотрели с ещё большим любопытством. В этих стенах любое движение становилось событием. Сейчас люди старались уловить на её лице ответ: куда водили, что сказали, не вынесли ли другой приговор, не переведут ли в другую тюрьму.
Она прошла к своему месту, чувствуя на себе эти взгляды.
Валентина смотрела на Ольгу с нетерпением. И даже Марина, до этого почти не поднимавшая головы, сейчас сидела, держась за край нар. Глаза у неё были всё те же — усталые, но внимательные. В них жила тревога.
— А мы за тебя тут все испереживались, — сказала Валя. — Уж думали, что и не вернёшься. Где ты была?
Она произнесла это громче, чем следовало, и тут же сама себя одёрнула взглядом: чужие уши тут были везде. Но слова уже прозвучали, и несколько женщин рядом придвинулись чуть ближе, словно случайно.
Ольга молчала.
Она стояла, не зная, куда деть руки. Слова готовы были вырваться, но она боялась произнести то, что говорил следователь. Боялась даже не потому, что не верила — а потому, что в камере любая новость обретала свою жизнь. Здесь она переставала принадлежать хозяину. Её могли повторить, исказить, превратить в зависть, в подозрение, в донос.
Ольга села на нары, медленно, будто усталость дошла до неё только сейчас, подняла глаза на Валентину. Слова нужно было подобрать такие, чтобы они были правдой — и не стали бедой.
Поэтому она ответила почти беззвучно, одними губами, так, чтобы услышала только Валя:
— Всё хорошо. Была у следователя… по своему делу.
Валентина посмотрела на неё внимательно, поняла и не стала давить. Только кивнула, будто сказала этим кивком: “потом”.
Ольга сидела, стараясь не встречаться глазами с чужими. Она чувствовала на лице чужое любопытство — липкое, тяжёлое. Но через какое-то время камера снова зажила своей жизнью: кто-то устроился поудобнее, кто-то заговорил о хлебе, кто-то поругался на соседку, кто-то просто отвернулся к стене. Интерес к Ольге растворился — не исчез, а ушёл вглубь, в ожидание.