Не родись красивой 109
Когда вокруг стало шумно, когда чужие глаза перестали цепляться, Ольга наклонилась к Валентине и Марине и тихо сказала то, что жгло её с того момента, как её вывели в коридор:
— Пришли какие-то бумаги… Будто признали, что произошла ошибка. Меня допрашивали снова.
Она говорила осторожно, как человек, который боится даже словом сделать хуже. Валентина с Мариной слушали внимательно. В глазах Марины впервые за долгое время вспыхнули живые огоньки: недоверчивые, жадные.
Марина и Валя обрадовались известию искренне, почти по-детски. Им тоже не верилось, что такое возможно: чтобы человека, которого осудили и который уже шёл по этапу, могли развернуть и отправить назад, домой. Само слово “домой” прозвучало среди тюремной духоты как что-то запретное, почти невозможное.
— Да разве так бывает? — прошептала Валентина, и голос её дрогнул.
— Если бумаги пришли… значит, правда?
Марина смотрела на Ольгу широко раскрытыми глазами и словно не решалась вдохнуть глубже, чтобы не спугнуть эту надежду.
— Значит… отпустить могут? — выговорила она тихо, с трудом, будто пробовала слово на вкус.
Ольга не могла ответить им твердо. У неё не было уверенности. Был только этот странный разговор у стола, эти листы бумаги, эти вопросы, и словно печать - “уведите”. И оттого она говорила осторожно, боясь верить, что это правда:
— Он сказал, что проверка была… что вроде правда. Но… я сама не понимаю. Меня же не отпустили. Меня вернули сюда.
Валентина всё равно держалась за самое главное: бумаги пришли. Значит, кто-то там, за тысячу километров, не забыл. Значит, бывает иначе. И в этом было спасение и надежда.
Слишком необычная новость не могла остаться только между троими. Ольга чувствовала, как шевелится шёпот, как люди переглядываются, как кто-то делает безразличный вид, а сам утопает в любопытстве.
Даже Марина и Валя стали смотреть на неё иначе. С тем острым, тревожным оттенком, который быстро превращается в зависть: будто Ольга вдруг получила билет туда, куда им дороги нет.
Ольга заметила эти взгляды и сжалась внутри. Она поняла: теперь ей нужно быть ещё осторожнее. Потому что надежда — вещь хрупкая. А зависть — вещь громкая, и у неё всегда найдётся язык.
Вечером Ольга лежала рядом с Мариной на нарах. Нары скрипели, тёплое дыхание камеры то поднималось, то затихало. Ольга чувствовала усталость, такую, что тело просило забыться, но сон всё равно не шёл. Новость будоражила и лишала покоя. Мысль, что её могут выпустить, была настолько яркой, сильной, переворачивающей всю её жизнь, что девушка не могла успокоиться. Как будто кто-то изнутри держал её за плечи и не давал провалиться в сон.
— Оля… — прошептала Марина. — Передай мой поклон нашей деревне. Иногда я вижу её во сне. Иногда мне кажется, что я даже слышу голос мамани.
Она говорила и будто была не здесь — будто на миг шагнула в родную сторону, туда, где пахнет сухой травой, где дорога уходит за косогор. В её шёпоте было столько тоски, что Ольге стало трудно дышать.
— Мне никогда больше не бывать дома, — продолжила Марина. — Но сейчас я очень переживаю за Петю. Что с ним будет? Вдруг я…
Она не договорила. И именно это недосказанное прозвучало сильнее любого слова. Ольга вздрогнула.
— Марина, не говори так. Ты молодая и сильная, ты поправишься. Петеньке нужна мать.
Она сказала это быстро, почти горячо, будто хотела заглушить саму мысль, пока она не стала приговором.
Марина повернула к ней лицо. В темноте глаза её блестели.
— Ты сама-то веришь в то, о чём говоришь? — спросила она.
Ольга не сразу ответила. На мгновение ей стало страшно соврать, потому что Марина почувствует ложь. Но ещё страшнее было оставить её без опоры.
— Верю, Марина, я верю. Я верю, ты поправишься, — повторила она, как молитву.
— Ты же сама видишь, сколько народу пропало в поезде, и здесь тоже самое. Я даже встаю с трудом. Как я поправлюсь?
Марина тяжело выдохнула. Кашель подступал, и она изо всех сил сдерживала его, чтобы не разбудить ребёнка.
— Человек всегда немощен в своей болезни, — сказала Ольга мягко. — Но верь, Марина… верь, что ты поправишься.
Марина закрыла глаза. И слёзы полились безудержно — тихо, без всхлипов, будто сами собой.
Зашевелился Петенька. Марина тихим голосом затянула какую-то мелодию. Не песню — ниточку, которую она протянула к ребёнку, чтобы удержать его сон. Видимо, это была колыбельная, которую она знала с детства, и сейчас она звучала особенно пронзительно — в тюрьме, у холодной чужой стены, где ребенку было совсем не место.
Петенька успокоился. Марина задышала ровнее.
Ольга поднялась, села, опустилась на пол. Ей стало тесно на нарах — не телом, а душой. Она не могла лежать. Мысли не давали. Она посмотрела на Валентину, которая дремала, свесив голову, и тихо тронула её за рукав.
— Валя… иди ложись, — прошептала Ольга.
Валентина, не открывая глаз до конца, пошевелилась.
— Ты чего? — сонно спросила она.
— Я всё равно никак не усну, — проговорила Ольга. — Чего зря место занимать?
Валя быстро поднялась на доски, устроилась, поджала ноги, и через минуту снова задремала — как умеют засыпать люди, которые спят не от спокойствия, а от полного истощения.
А Ольга осталась на полу. Сидела, слушала, как в камере дышит ночь, и думала о том, что новый день может принести ей либо свободу, либо разочарование. И от этой мысли ей было так же страшно, как и тогда, когда впервые закрылась за ней тюремная дверь.
**
Как бы тихо ни рассказывала Ольга о том, что узнала от следователя, народ всё равно услышал те слова, которые до этого никто здесь никогда не произносил вслух: пересмотрение дела, признание ошибки. Они прозвучали сначала как случайность, как оговорка. Но слова подхватили, передали дальше осторожно, будто горячий уголь, и они пошли по людям.
Передавали их тихо, почти беззвучно, но от этого они становилось ещё желаннее. Кто-то повторял с недоверием, как чужую молитву. Кто-то — с внутренним протестом: “так не бывает”. Кто-то — с жадной надеждой, от которой больно.
И кивали на Ольгу.
Уже вся камера смотрела на неё, как на человека, которому выпало самое непостижимое счастье. Не радовались за неё — здесь не умели радоваться чужому счастью, потому что своё было слишком далеко. Смотрели так, будто она внезапно оказалась по другую сторону стены, хотя и лежала на тех же досках. И хотя вслух никто ничего не говорил и не спрашивал, Ольга постоянно чувствовала на себе эти взгляды: тяжёлые, обречённые, прощальные. В них было всё сразу — и надежда, и зависть, и просьба, и страх, что надежда может обмануть.
Она старалась не поднимать глаз, не встречаться с этим молчаливым напором. Но взглядов становилось всё больше. Даже те, кто раньше держался отчуждённо, теперь время от времени смотрели на неё так, словно хотели прочитать на её лице ответ: правда ли это? возможно ли? и если возможно — то почему не с ним?
К ней подошла женщина. Ольга запомнила её сразу: не по лицу — лица здесь быстро стирались — а по взгляду. Взгляд был такой, будто человек уже простился со всем, кроме одного.
Женщина протянула клочок бумаги. На нём карандашом был написан адрес — неровно, торопливо, как пишут в темноте, когда рука дрожит не от холода, а от внутреннего напряжения.
— Прошу тебя, Христа ради, — сказала женщина тихо. Голос её не сорвался, но в каждом слове слышалась молитва. — Отправь вот по этому адресу известие, что я живая. Дома осталась старуха-мать. А когда нас забирали, она была в соседней деревне… Мы даже не попрощались. Скажи ей… сообщи… что мы живы. Марусей меня зовут. И Виктор со мной.
Дорогие читатели, на сайте собраны мои электронные книги. По отзывам многих, кто их прочитал, все повести захватывающие, не отпускают от первых строк и до самого конца. Посмотрите. Возможно, кто-то захочет прочесть. ССылка тут: https://lanalesina.ru/
