— Это что за чудо такое ты мне родила?! — голос свекрови Зинаиды Павловны звенел так, что соседи за стеной, наверное, всё слышали. — Рыжий! Он рыжий, Катя! Ты объяснишь мне, откуда у вас рыжий ребёнок?!
Катя стояла в дверях детской и смотрела на свекровь спокойно. Почти спокойно. Только пальцы крепко сжимали дверной косяк.
Малышу было три недели. Три недели этого маленького, смешного, абсолютно рыжего Мирона. Катя уже успела к нему привыкнуть — к этой пушистой рыжине на крошечной голове, к веснушкам, которые едва проступали на носу, к тому, как он морщился во сне, словно решал какую-то важную задачу.
А Зинаида Павловна увидела его впервые сегодня. Потому что приехала только сегодня. Из Воронежа. С двумя чемоданами и целым рюкзаком претензий.
— Зинаида Павловна, — сказала Катя ровно, — в нашей семье тоже никто не рыжий. Но это не значит, что...
— В вашей! — свекровь перебила её с такой лёгкостью, будто только и ждала этого момента. — В вашей семье, Катенька, может, кто угодно есть. Я про свою говорю. А у нас — никогда. Ни одного рыжего. Вот ни одного!
Она прошла в комнату, не разуваясь — Катя заметила это, но промолчала — и встала над кроватью, разглядывая Мирона так, словно перед ней была не люлька с ребёнком, а вещественное доказательство преступления.
Муж Катин, Дима, приехал с работы в половине восьмого. Усталый, пахнущий кофе и распечатками — он работал в архитектурном бюро и последние недели почти жил там. Кате казалось, что он специально придумывал себе задержки, чтобы не оказываться дома раньше времени. Она понимала его. И злилась за это понимание.
— Мам, привет, — сказал он с порога, увидев мать на кухне. Потом заглянул в детскую, постоял там минуту молча. Вышел. — Как вы тут?
— Нормально, — ответила Катя, не поднимая глаз от ноутбука. Она пыталась работать — редактировала тексты для одного маленького журнала, брала заказы из дома, потому что декрет деньгами не назовёшь.
Зинаида Павловна выплыла из кухни с видом человека, который всё утро готовился к важному разговору.
— Дима, нам надо поговорить.
Дима посмотрел на мать, потом на жену. Катя закрыла ноутбук.
— Поговорим, — сказал он.
Разговор случился на кухне. Катя сидела у окна, Дима — напротив матери. Зинаида Павловна говорила тихо, что было даже хуже крика. Когда она кричала — это был шум. Когда говорила вот так, полушёпотом, с прямой спиной и сложенными руками — это было что-то другое.
— Я не обвиняю, — начала она. — Я просто спрашиваю. Откуда рыжина?
— Мам, у меня прадед был рыжий, — сказал Дима.
— Какой прадед? Папин отец? Он был тёмный!
— Мамин. Дед Коля.
Зинаида Павловна помолчала. Потом качнула головой — медленно, почти торжественно.
— Дима. Я тебя прошу не придумывать. Я всех помню. Дед Коля был шатен.
— Мам...
— Дима!
Катя смотрела в окно. За стеклом мигала реклама соседнего торгового центра — синяя, назойливая. Она думала о том, что Мирон сейчас, наверное, спит. И что через час ему надо есть. И что она устала так, как не уставала ни разу в жизни — не физически, нет, а как-то иначе. Как будто её медленно, методично, вытирают об коврик.
Она встала.
— Зинаида Павловна, — сказала она, — я понимаю ваше беспокойство. Правда. Но я хочу, чтобы вы знали: у моей бабушки была сестра. Рыжая. Её звали Полина. Она умерла ещё в восьмидесятых. Если хотите — я найду фотографию.
Свекровь посмотрела на неё долго.
— Фотографию, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Ну найди.
Фотографию Катя не нашла в тот вечер. Потому что альбомы были у мамы, в Подмосковье, а мама не отвечала на звонки — она уехала с новым мужем куда-то в Турцию и появлялась в эфире непредсказуемо. Это была отдельная история, которую Катя не любила вспоминать.
Зинаида Павловна устроилась в гостиной с видом человека, который никуда не торопится. Она достала вязание — огромный клубок серой шерсти — и принялась что-то вывязывать с такой сосредоточенностью, будто плела сеть.
Дима лёг спать рано. Он всегда так делал, когда не хотел принимать решений — просто уходил в сон, как в нору.
Катя кормила Мирона в два часа ночи, сидя в темноте детской, и думала.
Думала о том, что Зинаида Павловна приехала не на неделю. Два чемодана — это не неделя. Два чемодана — это месяц минимум. А может, и больше.
Думала о том, что завтра надо будет ехать в МФЦ — там что-то не так с документами на Мирона, какая-то бумажка потерялась между роддомом и регистратурой. Она уже третий раз переносила эту поездку.
И думала о Регине.
Регина была соседкой с пятого этажа. Молодая женщина, одна, с маленькой собакой и большой татуировкой на плече — что-то ботаническое, листья и стебли. Они познакомились случайно, в лифте, ещё до рождения Мирона. Потом стали иногда пить кофе. Ничего особенного.
Но три дня назад Регина сказала Кате кое-что странное.
— Слушай, ты мужа своего хорошо знаешь?
Катя посмотрела на неё.
— В смысле?
Регина замолчала. Потом махнула рукой — мол, забудь. Но не объяснила. И Катя с тех пор думала об этом — между кормлениями, между пелёнками, между претензиями свекрови — думала и не могла остановиться.
Мирон насытился и уснул у неё на руках. Маленький. Тёплый. Рыжий.
Катя смотрела на него и чувствовала, что земля под ней не такая твёрдая, какой была ещё месяц назад.
Утром Зинаида Павловна встала раньше всех. Катя услышала её шаги в шесть утра — ровные, уверенные, хозяйские. Свекровь ходила по квартире так, будто уже давно здесь жила. Заглядывала в шкафы. Переставляла что-то в холодильнике. Находила непорядок там, где его не было.
В половине восьмого она постучала в спальню.
— Дима, вставай. Я приготовила завтрак.
Дима вышел через пятнадцать минут — причёсанный, в чистой рубашке, с видом примерного сына. Катя вышла следом, с тёмными кругами под глазами и Мироном на руках.
За столом Зинаида Павловна смотрела на внука. Долго. Потом подняла глаза на Катю.
— А у твоего отца какого цвета волосы? — спросила она тихо.
Катя поставила кружку на стол.
— Зинаида Павловна. Моего отца я не видела двадцать два года.
В комнате стало тихо. Даже Мирон не пискнул.
И вот тут — именно тут — Катя увидела в глазах свекрови не торжество, не осуждение. Что-то другое. Что-то похожее на информацию. Будто та уже знала ответ. И просто проверяла, солжёт Катя или нет.
Она что-то знает, — подумала Катя. — Или думает, что знает.
А на улице уже гудели первые трамваи, и день начинался — обычный, бытовой, на первый взгляд. Но Катя чувствовала: что-то в этом доме изменилось. Или менялось давно, просто она не замечала.
Регина открыла дверь быстро — будто ждала. На ней была старая футболка с надписью на английском, волосы собраны кое-как, в руке — кружка с чем-то дымящимся. Собака крутилась у ног.
— Заходи, — сказала она просто.
Катя вошла. Мирон спал в слинге, прижатый к груди, — она научилась так носить его ещё в роддоме, и теперь это было единственным способом куда-то двигаться с относительно свободными руками.
— Ты вчера сказала про Диму, — начала Катя без предисловий, едва Регина закрыла дверь. — Что я его хорошо знаю. Что ты имела в виду?
Регина поставила кружку на подоконник. Помолчала — секунду, две. Потом посмотрела на Катю прямо.
— Слушай, я не хочу лезть не в своё дело.
— Регина.
— Ладно. — Она вздохнула. — Я видела его. Недели три назад, ещё до того, как ты родила. Он был у Ларисы. Ты знаешь Ларису с третьего?
Катя знала Ларису с третьего. Все в доме знали Ларису с третьего. Лариса Витальевна Горохова, сорок один год, разведена дважды, работала в какой-то конторе по недвижимости и при этом умудрялась появляться в подъезде всегда ухоженной, всегда с маникюром, всегда с улыбкой, от которой почему-то становилось неприятно.
— И что он там делал? — спросила Катя.
— Катя, я не знаю. Я видела, как он заходил к ней. В десять вечера. Я возвращалась с выгула. — Регина развела руками. — Может, ничего. Может, по делу. Но ты спросила — я сказала.
Катя ехала в МФЦ в метро и смотрела в чёрное стекло перед собой. Мирон спал. Вагон качало. За окном мелькали огни тоннеля.
Лариса Витальевна Горохова.
Катя перебирала в памяти всё, что знала об этой женщине — набор деталей, которые складывались в неприятную мозаику. Лариса всегда здоровалась с Димой чуть дольше, чем надо. Всегда находила повод — то лифт, то почтовые ящики, то какой-то общий разговор про парковку. Катя замечала это краем глаза и отмахивалась от себя же: не выдумывай.
Теперь она думала: а вдруг не выдумывала?
В МФЦ была очередь. Катя взяла талон, села на пластиковый стул у окна и уставилась в потолок. Рядом устроилась пожилая женщина с папкой бумаг и немедленно начала разговор — про льготы, про коммуналку, про то, что раньше всё было проще.
Катя кивала и думала о своём.
Когда она вернулась домой, в квартире было двое: Зинаида Павловна и незнакомая женщина.
Незнакомая женщина сидела на диване, пила чай и улыбалась так, будто давно здесь бывала. Лет пятидесяти пяти, крупная, с короткой стрижкой, выкрашенной в неестественный каштан. На шее — толстая золотая цепочка. Глаза быстрые, цепкие.
— А вот и Катенька! — воскликнула Зинаида Павловна с такой радостью, что Катя сразу почувствовала подвох. — Знакомься — это Людмила Степановна. Моя давняя подруга, она тут в Москве живёт, я попросила заехать.
— Очень приятно, — сказала Катя, не снимая слинга.
Людмила Степановна смотрела на неё с улыбкой — долго, оценивающе. Потом перевела взгляд на Мирона.
— Рыженький, — сказала она. — Надо же.
Интонация была такая, будто она произносила приговор.
Людмила Степановна оказалась женщиной особого типа — из тех, что никогда не говорят прямо, но всегда говорят именно то, что хотят сказать. Каждая её фраза была завёрнута в несколько слоёв вежливости, и надо было разворачивать их один за другим, чтобы добраться до сути.
За чаем она рассказывала про свою дочь — замужем, двое детей, оба темноволосые, как и положено в их семье. Про зятя — надёжный, непьющий, работает. Про то, что сейчас молодёжь такая, что поди разбери, что у них на уме.
Зинаида Павловна слушала, кивала и периодически поглядывала на Катю.
Катя пила чай и молчала. Она поняла, зачем здесь Людмила Степановна. Не для разговора. Для свидетеля. Зинаида Павловна привела свидетеля — человека, который будет рядом, когда разговор станет серьёзным.
— Катенька, — сказала Людмила Степановна вдруг, голос стал чуть мягче, почти ласковым, — а ты давно с Димой познакомилась?
— Шесть лет назад.
— Красиво познакомились?
— На выставке.
— Надо же. — Она покивала. — Значит, образованные оба. Это хорошо. Это важно — одинаковый уровень. А то бывает ведь всякое. Встречаются люди из разных кругов — и начинаются недопонимания. — Пауза. — Или вот... соблазны.
Последнее слово она произнесла тихо, почти в чашку.
Катя поставила свою чашку на стол.
— Людмила Степановна, вы хотите что-то спросить напрямую?
Женщина моргнула. Улыбка чуть дрогнула.
— Что ты, деточка, я просто разговариваю.
— Ясно, — сказала Катя.
Она встала, взяла Мирона — он уже начал возиться, сейчас проснётся — и вышла в детскую. Закрыла дверь не громко. Просто закрыла.
За дверью ещё минут десять слышались голоса. Потом Людмила Степановна ушла.
Вечером Дима сидел на кухне с ноутбуком и видом человека, который очень занят и очень не хочет разговаривать. Катя встала напротив него.
— Ты был у Ларисы с третьего?
Он поднял глаза. Что-то в его лице дрогнуло — быстро, почти незаметно. Но Катя заметила.
— Когда?
— Три недели назад. Вечером.
Дима закрыл ноутбук. Медленно.
— Кто тебе сказал?
— Неважно.
— Катя...
— Дима. Ты был там или нет?
Он помолчал. За окном гудела улица. Мирон спал в детской, и было так тихо, что Катя слышала собственное дыхание.
— Был, — сказал он наконец. — Но не так, как ты думаешь.
— А как?
Он снова помолчал. Дольше, чем надо.
— Я не могу сейчас объяснить.
Катя смотрела на него. На этого человека, которого знала шесть лет. На отца своего рыжего сына. На человека, который только что сказал ей не могу объяснить— и при этом смотрел в стол.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда я объясню сама себе.
Она вышла из кухни.
А в голове у неё крутилась одна мысль — странная, острая, никак не отпускающая: Зинаида Павловна с её подозрениями про рыжину и Лариса с третьего этажа — это две разные истории. Или одна?
Что-то здесь не сходилось. И это что-тобыло гораздо сложнее, чем просто измена.
Катя не спала до трёх ночи.
Мирон спал тихо — первый раз за несколько дней без просыпаний. Как будто чувствовал, что маме нужна тишина. Катя лежала в темноте с открытыми глазами и думала. Прокручивала детали, раскладывала по полочкам, снова перемешивала.
Дима у Ларисы. Зинаида Павловна с подругой-свидетелем. Регина, которая сказала — и тут же отступила. И этот взгляд Димы — в стол, в никуда, только не на неё.
Что-то не так. Не так давно. Может, месяц. Может, больше.
Утром она позвонила маме.
Мама ответила неожиданно быстро — видимо, вернулась из Турции. Голос был загорелый, довольный.
— Катюш, привет! Как Мироша?
— Мам, мне нужна фотография прабабушкиной сестры. Полины. Той, рыжей.
Пауза.
— Зачем?
— Свекровь приехала. Долго объяснять.
Мама помолчала секунду — и вдруг засмеялась.
— Господи, она что, думает...
— Мам. Фотография.
— Ладно, ладно. Поищу в альбоме, сфотографирую и пришлю. Но Катя — там не только Полина рыжая была. Там половина маминой родни такие. Просто никто не вспоминал.
Фотография пришла в обед. Катя смотрела на неё долго.
С чёрно-белого снимка, пожелтевшего по краям, смотрела молодая женщина — смеющаяся, с пышными волосами, которые даже на старом фото угадывались светлыми, почти белыми. Рядом с ней стояли ещё двое — темноволосые. И один мальчик лет десяти, рыжий как апельсин.
Под фотографией мама подписала: «Полина и её дети. 1971 год. Сын Витя — вылитый Мироша твой».
Катя показала фотографию Зинаиде Павловне молча — просто положила телефон на стол.
Свекровь смотрела долго. Потом подняла глаза.
— Ладно, — сказала она. — Допустим.
Не извинилась. Просто — допустим. Катя забрала телефон и вышла. Не стала ничего добавлять.
Лариса Витальевна Горохова позвонила сама.
Катя не ожидала этого. Номер был незнакомый, она почти не ответила — но что-то заставило нажать на зелёную кнопку.
— Катя? Это Лариса, третий этаж. Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Это важно.
Голос у неё был другой — не тот скользкий, улыбчивый, который Катя привыкла слышать в подъезде. Усталый. Почти виноватый.
Они встретились в кафе через дорогу — маленьком, с деревянными столиками и запахом кардамона. Катя пришла с Мироном в коляске. Лариса уже сидела — без маникюра, без улыбки, с тёмными кругами, которые она не особо скрывала.
— Я скажу сразу, — начала Лариса, когда официант отошёл. — Дима приходил ко мне не из-за того, что ты думаешь.
— Откуда вы знаете, что я думаю?
— Потому что я бы думала так же. — Она обхватила кружку обеими руками. — Катя, твой муж приходил ко мне, потому что я занимаюсь недвижимостью. Он хотел продать квартиру.
Катя не сразу поняла.
— Какую квартиру?
— Вашу.
Тишина.
Мирон завозился в коляске. Катя машинально покачала её, не отводя глаз от Ларисы.
— Он пришёл ко мне тайно, — продолжала та, — попросил оценить квартиру и узнать, что можно выручить. Сказал, что ты не знаешь. Что пока не знаешь.
— Зачем?
Лариса помолчала.
— Он сказал, что у него долги. Большие. Я не знаю подробностей — не моё дело. Но сумма была серьёзная. Он хотел продать квартиру, снять что-то дешевле и разницей закрыть долг.
Катя сидела прямо. Очень прямо. Как будто если она сгорбится — что-то внутри окончательно сдвинется.
— Почему вы мне говорите это сейчас?
— Потому что я отказалась с ним работать. — Лариса посмотрела на неё ровно. — Я не занимаюсь такими сделками. Когда один супруг не знает. Я видела, что ты беременная, видела тебя в подъезде каждый день — и не смогла. — Пауза. — А потом увидела тебя с коляской и поняла, что надо сказать. Потому что ты имеешь право знать, в какой ситуации находишься.
Катя шла домой медленно. Коляска катилась по плитке, Мирон смотрел в небо — серое, февральское — и что-то тихо гулил себе под нос.
Долги.
Она перебирала последние месяцы в голове — уже по-другому, с новым знанием. Дима, который стал задерживаться. Дима, который отделывался короткими ответами на вопросы про деньги. Дима, который перестал предлагать купить коляску получше, хотя раньше сам настаивал.
Она думала, что он просто устал. Что работа, что стресс, что ребёнок — это всегда стресс для обоих.
А у него были долги. И он собирался продать их квартиру.
Дима был дома. Один — Зинаида Павловна ушла куда-то по своим делам.
Катя вошла, поставила коляску у двери, взяла сына на руки.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
Он посмотрел на неё — и, кажется, всё понял сразу. По её лицу. По тому, как она держала Мирона — крепко, как будто тот был единственным твёрдым предметом в комнате.
— Катя...
— Долги, — сказала она. — Сколько?
Он закрыл глаза. Долго молчал.
— Восемьсот тысяч, — сказал он наконец.
Она ожидала чего угодно. Но не этой цифры.
— Откуда?
— Я... вложился в один проект. Полтора года назад. Мне казалось — всё чисто, всё продумано. Человек был знакомый, Пашка, мы с ним ещё со студенчества. Он пришёл с идеей, я дал денег — своих не хватало, взял кредит. Потом ещё один. Проект лопнул в марте. Пашка пропал.
Катя молчала.
— Я боялся тебе сказать, — продолжал Дима, и голос у него был такой — без интонаций, плоский, как у человека, который устал прятать. — Ты была беременная, потом роды, потом... я всё время думал — вот найду выход, вот решу, и тогда скажу. Но выхода не было.
— И ты пошёл к Ларисе.
— Да.
— Тайно.
— Да.
Катя встала. Прошлась по комнате — от окна к двери, от двери к окну. Мирон смотрел на неё серьёзно, рыжие брови сдвинуты — ну вылитый дед Коля, которого никто не помнил.
— Дима, — сказала она наконец, — я не ухожу. И я не кричу. Но ты должен понять одну вещь.
Он смотрел на неё.
— Я имею право знать, что происходит в нашей семье. Не после того, как ты нашёл решение. Не когда всё уляжется. А сейчас. Всегда. Это не обсуждается.
— Я знаю.
— Нет, — сказала она тихо. — Ты не знал. Иначе бы сказал.
Он не ответил. Потому что возразить было нечего.
Зинаида Павловна вернулась вечером с каким-то пакетом из аптеки и сразу почувствовала — что-то изменилось. Воздух в квартире был другой. Дима сидел за столом с бумагами — распечатки, цифры, что-то считал. Катя кормила Мирона в детской с открытой дверью.
Свекровь остановилась в коридоре.
— Что случилось? — спросила она осторожно.
— Ничего, мам, — сказал Дима. — Садись, поговорим.
И она впервые за все эти дни — села. Без вязания, без подруг, без заготовленных фраз. Просто села и стала слушать.
Катя слышала их разговор из детской. Слышала, как Дима объяснял. Как Зинаида Павловна охнула — один раз, негромко. Как потом долго молчала.
Потом она вошла в детскую.
Встала у порога. Посмотрела на Катю. На Мирона.
— Ты знала? — спросила она.
— Узнала сегодня.
Зинаида Павловна кивнула. Помолчала.
— Прости, — сказала она наконец. Слово далось ей с трудом — это было слышно. — За рыжину. Я... я дура была.
Катя посмотрела на неё.
— Всё нормально, — сказала она. — Давайте думать, что делать дальше.
Они разбирались долго — недели три. Пашку так и не нашли, зато нашёлся юрист, который объяснил, что часть денег можно отсудить — не всё, но часть. Квартиру продавать не пришлось. Зинаида Павловна, к удивлению Кати, предложила помочь деньгами — без громких слов, просто положила на стол сберкнижку и сказала: вот, сколько есть.
Людмила Степановна позвонила свекрови ещё раз — интересовалась, как там дела с рыженьким. Зинаида Павловна ответила коротко: Всё хорошо. Мирон в нашу породу пошёл — крепкий, здоровый. И больше к этой теме не возвращалась.
Регина встретила Катю у лифта через месяц.
— Ну как ты?
— Нормально, — ответила Катя. — Спасибо, что сказала тогда.
Регина пожала плечами.
— Я просто не умею молчать, когда надо говорить.
— Это ценное качество, — сказала Катя.
И это была правда.
Мирон к весне стал улыбаться. По-настоящему — осознанно, узнавая лица. Первой он улыбнулся Кате. Второй — почему-то Зинаиде Павловне.
Та взяла его на руки, прижала к себе — и что-то в её лице стало мягче. Не сразу. Постепенно.
Как и всё в этой истории — постепенно.