Предыдущая часть:
Когда Илья поселился в труппе, никто и предположить не мог, что жизнь коллектива теперь разделится на до и после. Бывает, по-разному даются людям таланты. Этому шестнадцатилетнему парню достался талант манипулятора, способного перевернуть всё вверх дном. Илья, не терпящий возражений, принялся всем демонстрировать свою власть. Он внушал: его мать — здесь главная, начальник, командир, и все должны ей подчиняться беспрекословно. Когда Зои Петровны не было рядом, он воображал себя хозяином, командовал, грубил, распоряжался. А ещё он с первого дня возненавидел Веру. Преследовал её, больно щипал исподтишка, толкал в спину, оставляя на коже синяки. Вера терпела и молчала. В труппе долго не замечали, что происходит, а Илья всё распалялся.
— Моё место заняла, приживалка, — шипел он, настигая её где-нибудь в углу. — Это со мной мать всё эти годы должна была быть, а она с тобой возилась! Чего расселась с учебником? Иди полы помой, картошку почисти. Скоро я эту вашу привычку за общий стол садиться искореню. Что за панибратство с моей матерью? Она здесь главная, поняла?
Илья оказался не просто злобным, но и подлым. С теми, кто был слаб на выпивку, он пил наравне, сам же и бегал в магазин за добавкой, чтобы спровоцировать артиста на скандал или ошибку во время опасного номера. Забавлялся так, прекрасно зная, чем рискуют циркачи. С матерью же был тише воды, ниже травы — пай-мальчик, который только и делает, что уроки учит. Выпускной класс всё-таки. Веру от этого ада спасло лишь то, что Илья вскоре уехал поступать в колледж в один из городов, где они останавливались. Да и не столько учёба его манила, сколько любовь. Влюбился крепко, остался жить с девушкой, сняли комнату. Правда, характер его новая пассия раскусила быстро, и Илья, пользуясь своей привлекательностью, быстро переквалифицировался, если можно так выразиться, в альфонса. Находил одиноких женщин постарше и поживал у них за их же счёт. Сам себя обслуживать не любил. Зоя Петровна же, слепая в своей любви к сыну, ничего не замечала, исправно высылала ему деньги, покупала модную одежду и безделушки, если попадались по пути. Труппа вздохнула с облегчением.
Уже двенадцатилетняя Вера старалась учиться как можно лучше, понимая, что не может вечно сидеть на шее у добрых людей и мамы Зои, как она про себя называла свою спасительницу. Годы летели. Вера взрослела, училась, помогала труппе, а Илью в цирке больше не видели. Пока однажды, когда Вере уже исполнилось шестнадцать, он не объявился снова. После учёбы, после армии. Возмужал, стал ещё красивее — какой-то хищной, опасной красотой. Женщин он уже изведал немало и теперь смотрел на них свысока, с холодным презрением. Он — король, а они могут лишь мечтать о том, чтобы стать его фаворитками, да и то не каждой он окажет такую честь. Зоя Петровна млела, глядя на него.
— Сынок, ну вылитый отец! Тот тоже красавцем писаным был, — говорила она, сияя. — А какие планы? С нами поедешь или где осядешь?
Илья отмалчивался. Незачем матери знать, что он задумал. Должок за Веркой-дармоедкой у него был старый. И он хотел всё сделать тихо, чтобы в труппе никто не прознал. Выросла дочь цирка в очень привлекательную девушку: копна тёмных волос, ясные голубые глаза, ладная фигурка. Когда она подметала импровизированную сцену перед выступлениями, мужики сворачивали шеи. Илья и сам это видел. Он подкараулил Веру в безлюдном месте, когда все были заняты, и набросился на неё. Вера отчаянно сопротивлялась, царапалась, кусалась. Внезапно рядом послышались шаги, и Илья отпустил её, злобно прошипев в самое ухо:
— Я своего добьюсь, не сомневайся. А потом вышвырну тебя отсюда, как нашкодившую кошку. И не вздумай пикнуть кому-нибудь. Я всё оберну так, что ты же виноватой останешься. Кому ты тут нужна, чужая? Мать всегда выберет меня, родного.
Вера не понимала, откуда в Илье столько ненависти к ней, но чувствовала: он не отступится, доведёт задуманное до конца, и пощады не будет. Мысли в голове бились, как испуганные птицы: «Что делать? Как быть? У меня только паспорт на руках, до выпускного два месяца. А родная мать, в отличие от мамы Зои, уже и думать забыла, что я существую».
А Илья наглел день ото дня. Совсем проходу не давал. Преследование Веры стало для него главной целью в жизни. И тогда Вера снова решилась на побег в неизвестность. Учиться оставалось всего ничего. В том городе, где они тогда гастролировали, она успела крепко подружиться с одной надёжной девчонкой. Подробностей рассказывать не стала, только сказала, что её преследует один молодой мужчина из труппы и другого спасения, кроме как бежать, нет. Страшно было до дрожи, но она понимала: Илья не успокоится. И ещё: она не имела права ранить маму Зою правдой о её сыне. Не её это дело — вставлять клин между матерью и ребёнком. Вера достала свою последнюю фотографию, сделанную первого сентября на школьной линейке. Снимок, где она, сияющая, в строгой синей юбке, белой блузке и изящных туфельках, стоит с одноклассниками, а в руках у неё роскошный букет георгинов, который накануне заработал для неё на арене старый фокусник. Пусть мама Зоя запомнит её такой. Перед глазами почему-то всплыл голос фотографа: «Какой размер? Девять на двенадцать?» По щеке скатилась непрошеная слеза. Опять ей покидать дом на колёсах, ставший родным. Она перевернула снимок и размашисто написала на обороте: «Маме Зое на память от Веры. С бесконечной любовью и благодарностью». Чтобы не рвать себе душу, попросила подругу, которая вызвалась помочь, передать фото Зое Петровне, когда самой Веры уже и след простынет. Подруга обещала и слово сдержала. Спрятала Веру в пустующей бабушкиной квартире. Исчезновение Вера подгадала так, чтобы оно совпало с окончанием гастролей в этом городе.
Она так и не узнала, что Зоя Петровна несколько дней не находила себе места, раздираемая противоречиями. Сердце разрывалось от желания броситься на поиски, но разум останавливал: пойти в полицию — значило рискнуть всем, всплывёт история с появлением девочки в труппе, начнутся вопросы, проверки. А тут ещё и гастроли, график, люди, которые на неё рассчитывают. Рыжова уже почти отчаялась, когда на пороге их трейлера появилась та самая подруга Веры — Галя. Девушка протянула конверт с фотографией и, глядя куда-то в сторону, проговорила:
— Вера просила передать вам это на память. — Галя сунула конверт в руки Зое Петровне и, словно боясь, что её начнут расспрашивать, выпалила на одном дыхании: — Она сказала, что начинает новую жизнь, с чистого листа. Прямо отсюда, с этого города. Не ищите её, пожалуйста, она сама даст о себе знать, когда будет готова. Так велела передать.
Зоя Петровна сжала конверт и, повинуясь какому-то безотчётному материнскому инстинкту, ничего не рассказала об этом визите Илье. А он, узнав, что Вера исчезла, пришёл в ярость: метался по тесному трейлеру, натыкаясь на углы, не в силах поверить, что добыча ускользнула. Ведь она почти ничего не взяла с собой, никаких сборов он не заметил, ничто не предвещало побега. Илья облазил весь город, перетряс школу, но всё без толку. А Вера в это время отсиживалась в пустой бабушкиной квартире у Гали, затаившись и боясь лишний раз высунуть нос. Делать Илье в городе было больше нечего — работать он не собирался, по-прежнему сидел на шее у матери, которая, чувствуя вину за долгую разлуку, готова была кормить и одевать его бесконечно. Так что из этого города ему пришлось уехать несолоно хлебавши. Сидя в машине рядом с матерью, он злобно бормотал сквозь зубы:
— Ничего, Верочка, я тебя из-под земли достану. Когда-нибудь ты моей будешь. Любой ценой.
Прошли годы. Теперь Вера Андреевна Воронцова, известный в городе частный детектив, сидела в самолёте, уносящем её в Москву. К этой командировке она готовилась особенно тщательно, словно что-то подсказывало ей: это дело — особенное. Её сотрудники вышли на след девушки, которая могла оказаться той самой малышкой, похищенной много лет назад. Вера изучила все материалы, сличила фотографии, и что-то царапало душу — нестыковка во внешности. Но один из её ребят сумел сделать снимок предполагаемой похищенной, когда та, ничего не подозревая, поправляла причёску перед зеркалом в театральном гримёрном зале. И на снимке было отчётливо видно: за ушами девушки тянутся едва заметные швы, следы пластических операций. Кому и зачем понадобилось менять внешность молодой красивой барышни? Вопросов становилось всё больше.
Утром того дня, когда они с Борисом разлетались в разные стороны, Вера и муж ещё успели выпить на кухне по чашке кофе. Борис, уже одетый, чмокнул её в щёку и напомнил:
— Я к маме в деревню, родная. Совестно: сто лет её не навещал. Хоть оторву от этих её бесконечных грядок и кур, подсоблю по-человечески, без нанятых работников. Сам, своими руками.
— А у меня как раз тот случай, который я люблю больше всего, — отозвалась Вера, забирая у него пустую чашку. — Прямо сердце болит за эту девочку и её родителей. Они столько лет верили и надеялись.
Они расстались довольные друг другом. Вера поймала такси и поспешила в аэропорт, где её уже ждал коллега. Борис сел в свою машину и скрылся за поворотом. Провожая его взглядом, Вера подумала: «И правильно, что не сказала ему главную новость впопыхах. Такое не сообщают на бегу». Она улыбнулась своим мыслям и машинально погладила живот под лёгкой курткой. Две полоски на тесте для беременности. Что скажет Борис? Но это потом, в спокойной, уютной обстановке. Она должна видеть его глаза.
В аэропорту, как всегда, было многолюдно и прохладно от кондиционеров. До регистрации оставалось ещё полчаса, а напарник, как назло, опаздывал. Вера, не привыкшая тратить время зря, отправилась бродить по книжной лавке — она обожала такие места. Этот магазинчик с антикварным уклоном был устроен хитро, напоминая лабиринт из высоких стеллажей, украшенных затейливыми восточными статуэтками. Она углубилась в ряды, рассматривая корешки, и вдруг замерла как вкопанная. Где-то совсем рядом, буквально за ближайшим стеллажом, кто-то смеялся. Смеялся её муж. Скептик, конечно, скажет: мало ли на свете людей с похожим смехом? Но дело было в другом: Борис вообще смеялся редко, а если уж смеялся, то заходился этим своим заразительным колокольчиком, а потом начинал забавно икать. И вот сейчас, отчётливо, через шум аэропорта, она услышала: смех, а потом — ик, и ещё раз ик.
Внутри Веры что-то оборвалось, тревожно и остро. Но тут же включился какой-то защитный механизм: «Не смей оборачиваться. У тебя важное дело, люди ждут. Если это он — ты узнаешь позже. Если не он — зачем себя мучить?» Она заставила себя стоять неподвижно, глядя на корешки книг невидящим взглядом. Через минуту послышались шаги, и из-за стеллажа появился её запыхавшийся коллега.
— Вера Андреевна, а я сразу сюда, знал, что вы тут будете! — выпалил он. — Регистрацию уже объявили, побежали.
Вера покорно пошла за ним, стараясь не думать. Покорно прошла по рукаву в самолёт, села в кресло, пристегнулась. И только когда самолёт оторвался от земли, позволила себе выдохнуть. Мысли о Борисе она отогнала, словно взяла тайм-аут. В конце концов, у него могла появиться срочная встреча, или он просто передумал ехать к матери в последний момент. Миллион объяснений. Она не следователь на работе, чтобы подозревать мужа.
Московские дела закрутили её с головой и выбили из колеи. Для анализа ДНК Вера привезла с собой биоматериал матери пропавшей девочки. Через сутки сомнений не осталось: вероятность совпадения — девяносто девять процентов. Эта девушка, которую они нашли, и та самая малышка, похищенная много лет назад, — одно лицо. Они сообщили клиентам, и те немедленно вылетели в Москву.
Развязка этой истории оказалась до ужаса банальной и одновременно чудовищной. Безутешный отец, потерявший свою дочь, не смог смириться с горем. Будучи в командировке в другом городе, он увидел девочку, отдалённо похожую на его погибшую, и решился на страшное: похитил ребёнка. Долгие годы он держал её под препаратами, а потом, в частной клинике, за огромные деньги изменил ей внешность — сделал её точной копией своей умершей дочери. И всё для чего? Чтобы привести домой к безутешной жене ту, кого можно было бы назвать дочерью. Ни он, ни его жена ни на секунду не задумались о том, каково настоящим родителям этой девочки. Суд, приговор, наказание — что толку? Девушка, привыкшая за эти годы к похитителям и считавшая их своими родителями, наотрез отказалась признавать биологических родственников. Она была слишком мала, когда её украли, и теперь винила в своей сломанной судьбе именно их. Вера смотрела на это и чувствовала, как внутри закипает ледяная ярость. Как можно играть в Бога, ломая жизнь чужому ребёнку? И ещё она думала: а была бы она сама счастлива, если бы вдруг оказалась рядом с той женщиной, что произвела её на свет и вышвырнула из дома, как котёнка?
Из этой неоднозначной командировки Вера вернулась домой сама не своя — взвинченная, уставшая, с тяжёлым осадком на душе. А тут ещё и личные события начинали разворачиваться с непредсказуемой скоростью. Их новый, такой уютный дом встретил её молчаливой тишиной. Борис ещё не вернулся. Они созванивались каждый день, и разговоры были тёплыми, как показалось Вере, вполне искренними. И странное дело: на душе у неё было легко. Она почему-то была уверена, что тот случай в аэропорту — просто недоразумение, не имеющее никакой подозрительной подоплёки.
Скинув дорожную одежду и приняв душ, Вера надела любимую пижаму и отправилась на кухню — решила приготовить что-нибудь вкусненькое к приезду мужа. Она напевала, хлопоча у плиты, когда раздался звонок в калитку. На пороге стоял курьер в форме службы доставки с небольшим пакетом в руках.
— Вам кого? — спросила Вера, открывая дверь.
— Посылку для Бориса Игоревича Северцева, — ответил курьер, сверяясь с накладной. — Могу я передать лично в руки?
— К сожалению, его нет дома, — Вера пожала плечами. — И когда будет — точно не знаю.
Курьер замялся, но тут же нашёлся:
— А вы... кем ему приходитесь? Если супруга или близкий родственник, можно оставить вам. Только паспорт покажите, — проговорил он стандартную фразу.
Они быстро оформили передачу, и Вера, закрыв дверь, прошла с пакетом на кухню. Странное, тревожное ощущение шевельнулось в груди: маленький ящичек словно жёг руки. Внутри что-то нехорошее, настойчиво зашептал внутренний голос. А тут ещё тот смех в аэропорту из глубин памяти выплыл. Вера решительно разорвала упаковочную бумагу, достала картонный коробок, похожий на большой спичечный, дрожащими пальцами открыла крышку — и обомлела.
Продолжение: