Предыдущая часть:
На стол, на пол посыпались фотографии. Её фотографии. Из прошлой жизни. Первой, прямо на столешницу, упала та самая школьная карточка, которую она когда-то, прощаясь, оставила на память маме Зое. С фотографии всё так же улыбалась девочка в нарядной форме, с роскошным букетом георгинов. Воспоминания нахлынули, закружили в водовороте, оставляя на душе саднящие укусы.
Вот она, в тесноте бабушкиной квартиры Гали, куда сбежала от Ильи. Месяцы страха и почти постоянного голода, как в раннем детстве. Верная Галя носила еду тайком, по одному разу в день. Сейчас Вера Андреевна изредка перезванивалась с той, что спасла ей жизнь, но виделись они редко — разные города, километры, свои судьбы. Целый год она выживала на те крохи, что выделяла Галя. А потом, как многие в её положении, выбрала единственно возможный путь: поступила на юрфак. Училась она всегда блестяще — сказалась кочевая жизнь, научившая быстро адаптироваться. Параллельно нашла работу сиделкой к старенькой бабушке, с проживанием, но на птичьих правах. Дальше было успешное студенчество, бесконечная работа, усталость, вечная нехватка денег. И лишь после получения диплома жизнь начала налаживаться: хорошее место, новые коллеги, общежитие. Когда она познакомилась с Борисом, у неё уже была своя двухкомнатная квартира в ипотеке, которую она выплачивала больше года. Свой угол. И частное сыскное агентство, приносящее пусть не огромный, но стабильный доход.
Вера провела рукой по гладкой поверхности фотографии, сглотнула комок в горле. Как хорошо, что она, по совету Бориса, не стала продавать ту квартиру после свадьбы. Просто оставила, сдала через знакомых. Ипотека ещё потихоньку выплачивается. А теперь, если всё пойдёт не так и ей с малышом придётся уйти, у неё есть куда идти. Она ни за что не бросит своего ребёнка, как когда-то бросила её собственная мать.
Вера посмотрела на разбросанные снимки, на конверт без обратного адреса, и по спине пробежал холодок. Кто и зачем прислал это? Кто знает её прошлое? И что это значит? Ответ мог быть только один. Тот, кто поклялся достать её из-под земли, сдержал своё слово. Илья нашёл её.
Вера вообще не любила ворошить прошлое — слишком уж много там было выматывающего, порой просто невыносимого. А сейчас она сидела на кухне, уставившись на разбросанные по столу пожелтевшие, потрёпанные снимки, и не могла совладать с нарастающей внутри дрожью. Зачем всё это? Кто-то явно хотел вбить между ними клин, разлучить, разрушить то хрупкое счастье, которое она с таким трудом выстроила. Неужели ей суждено снова и снова расплачиваться за те годы, когда она просто выживала?
Она так погрузилась в свои невесёлые мысли, что не сразу уловила посторонний звук. А когда уловила, было уже поздно. Шаги за спиной — крадущиеся, почти бесшумные, но от этого ещё более зловещие. Вера резко обернулась и похолодела. В проёме кухонной двери стоял Илья. Он выглядел старше, но эти безумные, горящие ненавистью глаза она узнала бы из тысячи. Прежде чем она успела вскрикнуть или рвануться к выходу, он оказался рядом, грубо схватил её за плечи и прижал к себе.
— Ну здравствуй, Верочка, — прошипел он ей в ухо, и от его тоскливого, злого голоса по коже побежали мурашки. — Долго же я тебя искал. Но теперь-то ты от меня не уйдёшь.
Она попыталась вырваться, но хватка у него была железная. Илья засмеялся — негромко, противно.
— Я знал, что всё просчитал верно, — заговорил он, наслаждаясь моментом. — И контракт, которым я выманил твоего богатенького муженька из дома, — он специально для него состряпал, заманил, как рыбку на крючок. И письмо слезливое написал от имени соседки его матери, будто та при смерти. Всё предусмотрел. Даже то, что ты непременно заглянешь в ту чёртову книжную лавку в аэропорту. Я тебя там ждал. И смеялся специально, чтобы ты услышала. Хотел, чтобы ты знала: я рядом, я всё контролирую.
Вера лихорадочно соображала, пытаясь найти хоть какую-то возможность освободиться. Она скосила глаза на стол, где среди фотографий лежала тяжёлая металлическая подставка для ножей. Если бы дотянуться...
— Моя мать умерла, — продолжал Илья, и в его голосе послышалась такая лютая обида, что Вера на мгновение даже забыла о страхе. — От неизлечимой болезни. И теперь, когда её нет, мои руки развязаны. Я наконец-то смогу наказать тебя за всё. За те годы, когда я рос у бабки, без материнской ласки, а ты купалась в её любви, в этом вашем цирковом балагане! Ты хоть представляешь, каково это — знать, что твоя мать возится с какой-то безродной девчонкой, а на тебя у неё времени нет?
Он тряхнул её, заставляя смотреть на разложенные снимки.
— Посмотри на это! — он ткнул пальцем в фотографию, где Вера, совсем ещё девочка, стояла рядом с Зоей Петровной и счастливо улыбалась в объектив. — Где здесь я? Где моё детство, моя юность? Только ты и она. Всегда только ты!
В его голосе звучало что-то нездоровое, затравленное. Вера, как психолог, отчётливо видела перед собой человека, которого детские обиды и неутолённая жажда материнской любви довели до грани безумия. Но от этого понимания легче не становилось.
— Я принёс фотоаппарат, — Илья кивнул на сумку, брошенную у порога. — Сейчас я его настрою, и мы с тобой устроим небольшую фотосессию. Для твоего драгоценного мужа. Пусть посмотрит, какая ты на самом деле. Что скажешь?
Он чуть ослабил хватку, потянувшись к сумке, и Вера, собравшись с духом, спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Как ты меня нашёл? Я ведь сменила фамилию, агентство оставила под девичьей, мы не даём интервью...
Илья довольно осклабился, явно наслаждаясь её беспомощностью.
— А ты скажи спасибо жёлтой прессе! — хохотнул он, возвращаясь к ней. — Как же, «Когда счастье ходит по пятам за бизнесом», «Северцев Борис Игоревич умеет выбирать только лучшее»! Ваш новый дом во всей красе, вы с мужем на лужайке, в бадминтон играете. Сплошные розовые сопли на целый разворот. Я все эти годы искал тебя под фамилией Воронцова, но ты нигде не светилась, пока не выскочила замуж. А тут — пожалуйста, вся информация, как на блюдечке. Я у матери, когда её не стало, вещи перебирал и нашёл твои фотографии. Долго же ты от меня пряталась, Верочка.
Он приблизил своё лицо к её лицу, и Вера с ужасом увидела в его глазах не просто ненависть, а что-то гораздо более страшное — маниакальную одержимость.
— Я устал ждать, Верочка. Давай покончим с этим прямо сейчас.
Она лихорадочно прикидывала, успеет ли дотянуться до подставки с ножами, но понимала — не успеет. Илья был слишком близко, его руки снова сжались на её плечах с утроенной силой. И тут сквозь пелену ужаса в её сознании чётко и холодно пробилась одна мысль: только бы не навредить ребёнку. Борис... она, скорее всего, потеряет его. Он никогда не простит ей ни лжи о прошлом, ни того, что сейчас здесь происходит. Страха почему-то не было — только глухая, тягучая ярость и отчаяние от собственного бессилия. Она зажмурилась, готовясь к худшему.
И в ту же секунду грохнул выстрел.
Оглушительный, резкий, он разорвал тишину кухни, и Вера почувствовала, как хватка Ильи мгновенно ослабла. Он дёрнулся, вскрикнул и мешком осел на пол, схватившись за ногу. Из-под его пальцев потекла кровь.
Вера открыла глаза и увидела в дверях мужа. Борис стоял с пистолетом в руке, его лицо было бледным и сосредоточенным. За его спиной маячили двое крепких парней из службы безопасности. Вера хотела что-то сказать, но силы вдруг оставили её, сознание поплыло, и она провалилась в темноту.
Очнулась она от того, что кто-то осторожно гладил её по руке. Вера открыла глаза и увидела, что лежит в своей спальне, на кровати, а рядом сидит Борис. Его лицо было встревоженным, но в глазах светилась такая нежность, что у Веры защипало в носу.
— Тише, тише, любимая, — прошептал он, заметив, что она пришла в себя. — Всё позади. Не бойся.
— Илья... — выдохнула Вера, пытаясь приподняться.
— Жив твой Илья, — Борис усмехнулся, но как-то беззлобно. — Пуля лишь задела ногу, ерунда. Он больше от страха отключился, чем от боли. Сейчас им охрана занимается, в чувство приводят. Скоро приедет полиция, и его заберут. Попытка нападения, проникновение в чужой дом — срок ему обеспечен.
Вера смотрела на мужа и не верила своему счастью. Он здесь, он рядом, он её спас. Но в голове тут же зашевелились тревожные мысли: откуда он взялся? Почему так вовремя? И главное — он ведь теперь знает всё.
Словно прочитав её мысли, Борис вздохнул и заговорил сам:
— Прости меня, Вер. — Он виновато коснулся её щеки. — Я знал. Знал, что за тобой следят. Мои ребята доложили ещё неделю назад. Но я не хотел пугать тебя раньше времени. Решил проследить сам, понять, кто это и чего хочет.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я подыграл ему, Вер. Сделал вид, что поверил в его контракт, в письмо. Позволил думать, что он всё контролирует. А сам ждал момента. — Борис сжал её руку. — Прости, что заставил тебя пройти через этот ужас. Мне нужно было, чтобы он проявил себя — напал, угрожал. Чтобы у полиции были не просто подозрения, а железные доказательства.
Вера молчала, переваривая услышанное. Борис придвинулся ближе и заговорил снова, и в его голосе звучала такая искренность, что у неё сжалось сердце.
— И знаешь, Вер, слушая его там, на кухне, я понял одну простую вещь. Как же я был глуп со своим принципом про безупречное прошлое. Это всё ерунда, если по-настоящему любишь человека. Главное — кто ты сейчас. А в твоём прошлом, Вера, нет ничего постыдного. Там только боль, и борьба, и то, как ты выживала, как пробивалась. И та женщина, Зоя Петровна, которая тебя приютила... она заменила тебе мать. И за это я ей благодарен.
У Веры на глаза навернулись слёзы. Она хотела что-то сказать, но Борис мягко остановил её:
— Погоди, это ещё не всё. Я эти дни, помимо слежки за Ильёй, занимался ещё кое-чем. Я искал твою родную мать.
Вера замерла, боясь дышать.
— Я нашёл её, Вер. Она всё там же, в той старой квартире. — Борис говорил тихо, словно боясь причинить ей боль. — Она... она сильно пьёт. Совсем опустилась. Живёт с какими-то маргиналами. Я спросил у неё о тебе, показал твоё фото. Она... — он запнулся. — Она рассмеялась мне в лицо и сказала, что никакой дочери у неё никогда не было. Что это всё соседи врут.
Внутри у Веры что-то оборвалось. Она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую выставили за дверь в холодную осень. Она знала это, понимала умом, но одно дело — знать, и совсем другое — услышать такое подтверждение. Матери для неё не существовало. Никогда не существовало.
— Вер... — Борис обнял её, прижимая к себе. — Прости, что я тебе это говорю. Но я хотел, чтобы ты знала правду. И ещё я хочу, чтобы ты знала другое: когда у нас с тобой появятся дети, с ними такого не случится никогда. Они будут наши, любимые, желанные. Их никто не посмеет вычеркнуть. Никогда.
Он говорил так горячо, так искренне, что Вера понемногу оттаяла. Она уткнулась носом ему в плечо и всхлипнула — то ли от боли, то ли от облегчения. А потом вспомнила. Вспомнила то, что лежало в ящике комода, дожидаясь своего часа.
Она ещё немного полежала, приходя в себя, чувствуя, как уходит дрожь. А потом, вспомнив о том, что лежит в комоде, решительно встала, подошла к нему и, порывшись в ящике, извлекла на свет маленькую белую полосатую палочку. Тест на беременность. Развернулась и протянула мужу.
— Вот, — тихо сказала она. — Это то, что ты думаешь.
Борис взял тест. Несколько секунд он молча смотрел на две бледные, но такие отчётливые полоски. А когда поднял глаза, на его лице было такое выражение, будто он увидел чудо.
— Это... правда? — выдохнул он. — У нас будет ребёнок?
Вера молча кивнула, не в силах сдержать улыбку. И в ту же секунду Борис подхватил её на руки и закружил по комнате, что-то восторженно бормоча, целуя её в щёки, в лоб, в губы. И Вера, смеясь и плача одновременно, чувствовала, как отступает, тает, исчезает вся та боль, что копилась годами. Отрезана последняя ниточка, связывающая её с безжалостным прошлым. Впереди была только новая жизнь, их жизнь, наполненная светом и любовью.
А в это время внизу, в холле, охрана уже вывела на улицу притихшего, но уже пришедшего в себя Илью. Его посадили на скамейку в ожидании полиции. Он сидел, сжимая окровавленную ногу, и злобно озирался по сторонам, не в силах поверить в своё поражение. Всё пошло прахом. Опять эта Верка вышла сухой из воды, опять у неё всё — любящий муж, богатство, счастье, а теперь, наверное, и ребёнок будет. А у него? Что осталось у него? Только горечь и пустота. Почему небеса так несправедливы? Почему одним всё, а другим — ничего?