— Ну, показывай, как вы тут устроились.
Мамаша скинула грязные ботинки прямо на чистый придверный коврик и по-хозяйски пошла по коридору, бесцеремонно заглядывая в комнаты.
Олеся стояла у входной двери, прижимая к груди трёхмесячную дочку. В горле моментально пересохло. С похорон деда Игоря прошло всего пять дней. Неродной по крови, но единственный по-настоящему близкий человек, который вырастил её и дал крышу над головой, ушел тихо. И вот теперь, когда в квартире еще стояла тяжелая атмосфера недавней утраты, на пороге нарисовалась женщина, которая семь лет назад выставила восемнадцатилетнюю Олесю за дверь. Не женщина, а катастрофа.
— Мебель, конечно, старьё допотопное, — выдала мать, критично осматривая гостиную. Она провела пальцем по спинке кресла. — Но квадраты неплохие. И потолки высокие. Центр почти.
Олеся нахмурила брови. Серьёзно? Эта та самая женщина, которая променяла родную дочь на пьющего мужика. Придурок несчастный тогда куролесил так, что участковый ходил к ним как на работу, а мать заявила: «Ты взрослая, иди работай, не мешай мне строить личную жизнь». И Олеся умотала. С одним легким рюкзаком и сторублевкой в кармане.
Дед Игорь, бывший свекор матери, тогда просто открыл ей дверь своей сталинки, забрал вещи и сказал: «Живи. Места много, прокормимся».
Игорь слег три года назад. Инсульт, затем паралич. То ещё развлечение — менять памперсы взрослому крупному мужчине, ворочать его на кровати, кормить с ложечки, мыть, покупать дорогие лекарства на всю зарплату. Олеся тянула это всё одна, пока сама ходила беременная, а потом и с младенцем на руках. Бывший муж Олеси благополучно слинял, испугавшись трудностей. А мамаша за всё это время ни разу не позвонила. Достала её только один раз, пару лет назад, когда срочно понадобилась пятихатка до зарплаты.
А теперь заявилась. Как швейцарские часы — точно к моменту дележки имущества.
— Ты вообще слушаешь меня? — мать обернулась. Она даже не взглянула на спящую внучку в руках Олеси. — Я говорю, надо всё это барахло выкидывать. Подготовим квартиру к продаже. Цены на недвижимость сейчас растут как на дрожжах.
Скулы свело от колоссального напряжения. Олеся крепче прижала к себе дочь.
— К какой продаже? — тихо спросила она.
— К обыкновенной! — мать удивлённо захлопала глазами, словно Олеся несла откровенную чушь. — Мы же семья. Я твоя мать, прямая наследница первой очереди по закону. У меня там кредиты висят, долги за коммуналку. Бабки поделим по справедливости. Мне львиную долю, я же старше, мне для здоровья надо. А тебе тоже приличная сумма достанется. На первый взнос за какую-нибудь студию на окраине хватит. А тут тебе одной в таких хоромах слишком жирно будет.
Внутри всё похолодело. Сердце выпрыгивало из груди, колотясь о ребра с такой силой, что Олесе стало физически больно. Дыхание перехватило. Мать стояла посреди чужой квартиры, которую ни разу не убирала, за которую ни разу не платила, в которой ни разу не навестила умирающего старика, и уверенно делила чужие метры.
Олеся смотрела на неё, и её трясло от обиды. Спорить с такими людьми было абсолютно бесполезно. Это та категория родственников, которым плевать на факты, совесть и чужую боль. Для них существует только их собственное «хочу».
— Ага, — коротко ответила Олеся, пряча дрожь в голосе. — Я сейчас. Дочку в кроватку положу.
Она развернулась и прошла в бывший кабинет Игоря. Плотно закрыла за собой тяжелую дубовую дверь.
ЧАСТЬ 2. ПРАВО НА ТИШИНУ
