Двадцатого февраля тысяча семьсот пятого года в канцеляриях Российского царства заскрипели перья, переписывая документ, который навсегда изменил социальный, экономический и демографический ландшафт огромной страны. В этот день государь Петр Алексеевич подписал именной указ, адресованный Поместному приказу. Суть документа сводилась к требованию собрать со всех городов, уездов, волостей и посадов новых людей для государевой службы. Брать предписывалось с каждых двадцати дворов по одному человеку в возрасте от пятнадцати до двадцати лет. В обиход стремительно входило новое, непривычное для русского уха иностранное слово — «рекрут».
Мы привыкли воспринимать эпоху Петра Великого через призму громких побед, стука топоров на верфях и блеска новой столицы на Неве. Однако фундаментом, на котором выросла Империя, стала именно эта бюрократическая бумага. Указ тысяча семьсот пятого года создал инструмент колоссальной мощности — рекрутскую повинность. Это была система комплектования армии, выжимавшая из страны все соки, но взамен давшая ей статус великой европейской державы. Механизм оказался настолько прочным, что просуществовал почти сто семьдесят лет, определив судьбы миллионов людей и превратив Россию в главного военного игрока на континенте.
Нарвский урок и конец старой армии
Чтобы понять неизбежность появления рекрутчины, необходимо бросить взгляд на вооруженные силы России до петровских реформ. Долгое время основу войска составляла поместная конница — дворяне, обязанные по первому зову являться на службу «конно, людно и оружно». Эта система неплохо работала в шестнадцатом веке, но к концу семнадцатого безнадежно устарела. Дворяне неохотно отрывались от своих имений, их вооружение было пестрым, а дисциплина оставляла желать много лучшего.
Параллельно существовали полки стрельцов, которые изначально задумывались как регулярная пехота, но со временем превратились в замкнутое сословие. В мирное время стрельцы занимались торговлей и ремеслами, неохотно шли в дальние походы и слишком часто вмешивались в политику, устраивая бунты в столице. Опыты с созданием полков «иноземного строя» при отце Петра, царе Алексее Михайловиче, давали неплохие результаты, но эти части распускались после окончания войн ради экономии средств.
Петр, с юности увлеченный военным делом, начал формировать свои знаменитые потешные полки — Преображенский и Семеновский. В них набирали охочих людей, дворовую челядь и иностранных специалистов. Но для большой европейской политики двух полков было недостаточно.
Точкой невозврата стала битва при Нарве осенью тысяча семисотого года. Шведский король Карл XII, располагая прекрасно обученной, спаянной железной дисциплиной профессиональной армией, нанес русским войскам сокрушительное поражение. Старая армия де-факто перестала существовать. Петр оказался перед лицом экзистенциальной угрозы: враг был силен, а защищать страну было некем.
От даточных людей к рекрутам
Еще до Нарвы, готовясь к столкновению со Швецией, в конце тысяча шестьсот девяносто девятого года царь издал указ о наборе регулярного войска из вольных людей и так называемых даточных. Даточными людьми на Руси издревле называли ратников, которых выставляло мирное население для вспомогательных работ или несения гарнизонной службы. Государство требовало от землевладельцев предоставить определенное количество крестьян в армию.
Тогда, на стыке веков, удалось собрать около тридцати двух тысяч человек, из которых сформировали почти три десятка пехотных полков и два драгунских. Именно эти наспех сколоченные части приняли на себя страшный удар шведов под Нарвой. Стало очевидно, что разовыми наборами проблему не решить. Северная война обещала быть долгой, она требовала постоянного притока свежих сил. Добровольцев за жалованье в одиннадцать рублей в год находилось критически мало, а помещики предпочитали откупаться от поставки даточных людей деньгами, так как рабочие руки в сельском хозяйстве ценились выше.
Государство не могло позволить себе роскошь полагаться на добрую волю подданных или их финансовые откупы. Нужны были люди, много людей, способных держать мушкет и маршировать в ногу.
Именно поэтому указ от двадцатого февраля тысяча семьсот пятого года стал революционным. Слово «даточные» окончательно уступило место «рекрутам». Документ устанавливал жесткую норму: один человек с двадцати дворов. Призыву подлежали все сословия без исключения. Для дворян повинность была личной и поголовной — они обязаны были служить сами. Для крестьян и горожан повинность становилась общинной. Правительство не указывало пальцем на конкретного Ивана или Петра. Оно спускало разнарядку на общину: деревня должна выставить двух здоровых парней. Кого именно — решал сельский сход или барин.
Социальная механика отбора
Общинный характер рекрутской повинности породил уникальные социальные явления в русской деревне. Отдать человека в рекруты означало потерять работника навсегда. Первоначально срок службы не оговаривался вообще — служили пожизненно, пока руки могли держать оружие, а ноги терпеть многоверстные переходы.
Для крестьянской семьи уход сына в армию был равносилен смерти. Проводы рекрута обставлялись ритуалами, до степени смешения похожими на похоронные. Женщины выли по уходящему парню, заранее оплакивая его судьбу, ведь шансы вернуться в родную избу стремились к нулю.
Но для самой крестьянской общины и для помещика рекрутский набор часто становился удобным инструментом социального регулирования. Кого отправляли в армию в первую очередь? Сельский сход старался сохранить крепких хозяев и надежных работников. Жребий — система, введенная позже для хоть какой-то справедливости — работал далеко не всегда. В солдаты «забривали» деревенских бунтарей, пьяниц, воров, тех, кто не мог ужиться с соседями или вызывал недовольство барина. Если в семье было много сыновей, забирали одного из младших, чтобы не рушить основное хозяйство.
Государство этот подход вполне устраивал. В армии из вчерашнего хулигана или лентяя быстро и жестко выбивали все вольности. Муштра, палочная дисциплина и коллективная ответственность превращали разрозненную крестьянскую массу в монолитные батальоны.
Метаморфоза на марше
Процесс превращения крестьянина в солдата начинался сразу после оглашения решения схода. Рекруту брили лоб (или затылок), чтобы в случае побега его можно было легко опознать в толпе. Само понятие «забрить лоб» на полтора столетия стало синонимом призыва на военную службу.
Согласно первоначальным петровским указам, община не просто отдавала человека, но и должна была его экипировать для первых месяцев службы. От крестьян требовалось справить новобранцу серый кафтан, шубу, шапку, чулки и простую кожаную обувь.
Путь от родной деревни до места формирования полка был первым и очень суровым испытанием. Партии рекрутов под охраной двигались через огромную страну пешком. Смена привычного рациона, скученность, инфекции и жестокое обращение сопровождающих приводили к тому, что до расположения части порой не доходило до десятой части набранных людей. Бегство каралось беспощадно — Петр I не терпел саботажа своих начинаний. За укрывательство беглого рекрута наказывали так же сурово, как за государственную измену. Местные власти несли персональную ответственность за доставку живого товара в целости и сохранности. Если офицер или чиновник допускал высокую смертность среди новобранцев из-за воровства провианта, его ждал суд и, нередко, плаха.
Прибыв в полк, человек умирал для своего прошлого. Он утрачивал связь со своим сословием. Вчерашний крепостной переставал быть собственностью барина, он становился собственностью государства. Его обучали строевому шагу, обращению с кремневым ружьем, приучали к беспрекословному повиновению. Офицеры, многие из которых в первые десятилетия были иностранцами, не церемонились с нижними чинами. Армия ковалась в невероятном напряжении сил.
Эффективность и цена побед
Эта безжалостная система дала феноменальные результаты. За первые несколько лет работы механизма армия пополнилась сотнями тысяч рекрутов. К тысяча семьсот восьмому году численность войск выросла втрое. Русская армия стала массовой, регулярной и профессиональной.
Пожизненный срок службы имел свой циничный, но прагматичный смысл. Солдат, проведший в строю пять, десять, пятнадцать лет, становился идеальной боевой единицей. Он не знал другой жизни, кроме полковой. Полк заменял ему семью, деревню и родину. Такие солдаты не паниковали под артиллерийским огнем, умели спать на снегу и совершать форсированные марши по раскисшим дорогам Европы.
Именно эти люди, набранные по указу тысяча семьсот пятого года, выдержали удар шведской армии под Полтавой в тысяча семьсот девятом году. Полтавская виктория стала триумфом рекрутской системы. Шведская армия, считавшаяся непобедимой, была уничтожена. После этого коренного перелома потери русских войск снизились, и правительство смогло уменьшить тяжесть призывов, беря уже не одного с двадцати дворов, а одного с сорока или даже семидесяти пяти.
Однако экономическая цена этих побед была колоссальной. Деревня лишалась самых здоровых, молодых и трудоспособных мужчин. Это понимали многие государственные деятели и полководцы. Знаменитый Александр Суворов, будучи помещиком, категорически запрещал отдавать своих крестьян в рекруты. Он понимал, что это разоряет хозяйства. Вместо этого Суворов заставлял крестьян собирать деньги и сам добавлял половину суммы, чтобы нанять добровольца со стороны. Законодательство допускало замену лица, подлежащего призыву, другим человеком за плату. Это создало целый рынок наемников, готовых пойти в армию вместо чужого сына за солидное вознаграждение.
Эволюция повинности: дворяне уходят, крестьяне остаются
С течением времени петровская система начала трансформироваться. Государство адаптировало ее под новые экономические и политические реалии. Самые радикальные изменения касались сословного охвата.
Изначально Петр требовал крови от всех. Но уже при Анне Иоанновне в тысяча семьсот тридцатом году дворянам сделали первую поблажку — разрешили оставлять одного из сыновей дома для управления имением. Срок службы для благородного сословия ограничили двадцатью пятью годами. Затем последовал знаменитый манифест Петра III тысяча семьсот шестьдесят второго года «О вольности дворянства». Высшее сословие получило право вообще не служить в армии. Защита отечества стала для них делом добровольным.
Процесс освобождения от тяжелой повинности пошел дальше по социальной лестнице. В начале девятнадцатого века от рекрутчины освободили купечество, затем почетных граждан, священнослужителей, колонистов и жителей некоторых отдаленных регионов вроде Сибири или Бессарабии.
В результате образовался серьезный социальный перекос. Военное бремя империи почти целиком легло на плечи податных сословий — крестьян и городских низов. Из двадцати девяти с половиной миллионов мужчин в Европейской части России в середине девятнадцатого века рекрутской повинности не подлежала пятая часть населения. Защита империи превратилась в классовую повинность беднейших слоев.
Изменился и порядок раскладки. При Елизавете Петровне страну поделили на пять полос, каждая из которых поставляла рекрутов раз в пять лет. В девятнадцатом веке империю делили то на южную и северную, то на западную и восточную полосы, чередуя годы призыва, чтобы дать регионам передышку. Масштабы призыва зависели от международной обстановки. В обычные годы брали по пять-семь человек с тысячи душ, в годы кризисов — до десяти и более. Во время Крымской войны нормы взлетели до немыслимых семидесяти человек с тысячи душ на востоке страны.
Постепенно гуманизировались и сроки службы. В тысяча семьсот девяносто третьем году пожизненную службу официально заменили двадцатипятилетним сроком. В девятнадцатом веке этот срок неуклонно сокращался: сначала до двадцати лет с последующим пятилетним отпуском, затем при Александре II до пятнадцати лет.
Социальный парадокс: армия как фабрика свободы
Рекрутчина имела одно неожиданное, но крайне важное последствие для структуры российского общества. Попадание в солдаты разрывало путы крепостного права.
Солдат, принявший присягу, переставал быть крепостным. Более того, его жена, если она выходила замуж за действующего солдата, и дети, рожденные в период службы, также становились свободными людьми. Они переходили в особое «военное сословие». Мальчики, так называемые кантонисты, с рождения принадлежали военному ведомству и обучались в специальных школах для будущей службы.
Если солдату удавалось выжить в бесчисленных кампаниях, пережить эпидемии холеры и тифа, не погибнуть при штурмах турецких крепостей или на полях европейских сражений, он выходил в отставку свободным человеком. Возвращаться в родную деревню ему часто было бессмысленно — старые связи оборвались, землю ему община не выделяла. Отставные нижние чины тянулись в города.
Государство платило ветеранам небольшую пенсию, но на нее было трудно прожить. Поэтому бывшие солдаты массово шли в наемные работники. Они становились сторожами, дворниками, швейцарами, надзирателями. Выправка, дисциплина и, что немаловажно, приобретенная за годы службы грамотность делали их востребованными кадрами. В деревнях отставники часто занимали должности волостных писарей.
По сути, миллионы людей через мясорубку рекрутчины были изъяты из феодальной системы координат. Историки отмечают, что в первой половине девятнадцатого века количество крестьян, получивших личную свободу через армейскую службу, превышало число освободившихся любыми другими легальными путями. Отставные солдаты формировали новую городскую прослойку, пополняя ряды разночинцев и закладывая основу будущего рабочего класса. Это был жестокий, кровавый, но реально работающий механизм социальной мобильности.
Крымский тупик и финал системы
Любая система рано или поздно исчерпывает свой потенциал. К середине девятнадцатого века рекрутчина стала тормозом для развития страны и ее обороноспособности. Эпоха массовых, относительно небольших профессиональных армий в Европе заканчивалась. Наступало время индустриальных войн.
Рекрутская система имела неустранимый стратегический дефект. Она заставляла государство содержать гигантскую армию в мирное время, тратя на нее львиную долю бюджета. Но при этом она не создавала обученного мобилизационного резерва. Когда начиналась крупная война, увеличить численность войск можно было только одним способом — объявить новый экстренный набор и отправить на фронт абсолютно необученных, перепуганных крестьян.
Старые солдаты, тянувшие лямку по пятнадцать-двадцать лет, были великолепны в ближнем бою, они не знали страха, но их физические силы были подорваны годами муштры и походной жизни. Во время долгих маршей именно ветераны чаще всего отставали от колонн из-за болезней.
Суровый приговор петровскому творению вынесла Крымская война. Российская империя, столкнувшись с коалицией передовых европейских держав, оказалась неспособна быстро восполнять потери обученным контингентом. Англия и Франция, опираясь на иные принципы комплектования и логистики, сумели выиграть войну на истощение.
Поражение заставило Александра II начать масштабные преобразования. Военный министр Дмитрий Милютин, блестящий интеллектуал и реформатор, понял, что России нужна современная система: небольшая кадровая армия в мирное время и огромный обученный резерв в запасе. А для этого нужно было пропустить через армейскую школу как можно больше мужчин, сократив сроки службы до минимума.
Первого января тысяча восемьсот семьдесят четвертого года император утвердил Устав о воинской повинности. Рекрутчина ушла в прошлое. На ее место пришла всеобщая воинская повинность, которая, по замыслу реформаторов, должна была стать священным долгом каждого гражданина, независимо от его сословия. Вновь, как при раннем Петре, служить предстояло всем — от крестьянина до князя. Термин «рекрут» был официально заменен словом «новобранец». Срок действительной службы сократили до шести лет в сухопутных войсках и до семи на флоте, с последующим долгим пребыванием в запасе. Была введена гибкая система льгот по семейному положению и образованию.
Так завершилась эпоха рекрутских наборов. Система, рожденная в грохоте поражения под Нарвой, выполнила свою историческую миссию. Она пробила окно в Европу, присоединила Прибалтику, Крым, Кавказ и Польшу, отразила нашествие Наполеона и сделала Россию арбитром континентальных судеб. Эта государственная машина перемолола судьбы миллионов безымянных крестьян, обменяв их жизни, слезы и пот на величие Империи. И хотя сама форма призыва навсегда осталась в прошлом, принцип, заложенный морозным февральским днем тысяча семьсот пятого года — принцип тотальной мобилизации народа ради выживания государства — навсегда въелся в генетический код страны.