Поселение открылось внезапно – лес расступился, и за полосой молодого осинника показались крыши. Низкие, почерневшие от времени срубы, прилепившиеся к поляне, будто вросли в землю. Ни огонька, ни собачьего лая – тишина стояла мёртвая, только ветер шумел в верхушках сосен, окаймлявших это странное место.
Агнесса замерла на опушке, вцепилась в Женькину руку.
– Накажут меня, – прошептала она побелевшими губами.
– А ты скажи, что чужаков увидала, – приказала Ульяна. – И решила выяснить, кто мы такие. Идём, не бойся, это же твои люди. Покажи, где мать моя живёт.
Агнесса кивнула, и Женька потащил её на себе в сторону домов. Сначала казалось, что никого там нет, но вскоре хлопнула дверь, из дома вышел высокий мужчина и зашагал им навстречу.
– Это Афанасий, – шепнула Агнесса. – Он здесь за главного.
Ульяна напряглась, но виду не подала. Женька же побледнел, даже веснушки с лица пропали.
Когда мужчина приблизился, Агнесса затараторила:
– Отец Афанасий, это Ульяна, дочь матушки Серафимы, проведать её пришла. А это друг Ульяны, Женя. Они из посёлка пришли – я увидела их, испугалась и в лес побежала. Об корень запнулась, упала и ногу повредила, а они меня спасли.
Голос у Агнессы дрожал, Ульяне даже жалко её стало.
– Дочь Серафимы? – мужчина внимательно смотрел на Ульяну. – И зачем ты сюда пришла, зачем нарушаешь покой этих мест?
– Хочу увидеть мать, – Ульяна смотрела на мужчину без страха, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. – Я имею на это право.
Он кивнул.
– Да кто же спорит. Но слишком ты беспокойная для наших мест. Не найдёшь ты здесь то, что ищешь.
Он перевёл взгляд на Агнессу.
– А тебе, Агнесса, не стоит незнакомцев бояться. Тут твоя земля и твой дом, твоя правда. Падение твоё – наказание, чтобы в следующий раз не бежала от страха, а стояла крепко на своих ногах. Иди к Аннушке, она залечит твою рану.
Агнесса что-то шепнула Женьке на ухо, и они заковыляли в сторону. На Ульяну он даже не обернулся.
– Идём, – произнёс Афанасий. – Отведу тебя к твоей матери.
Ульяна шла и не верила: неужели всё окажется так просто? Неужели она сейчас увидит мать? Почему-то давило сердце. Не из-за предстоящей встречи, нет. Из-за того, что Женька ушёл и не обернулся.
– Я предупрежу её, – сказал Афанасий, остановившись у крошечного дома, похожего на сарай.
Он вошёл внутрь, а Ульяна смотрела на удаляющиеся фигурки Агнессы и Женьки, которые слились в одну.
Афанасий вышел через несколько минут.
– Заходи, – произнёс он. – Я здесь тебя ждать буду. В ночь вас не отпущу, переночуете у меня.
Дверь подалась бесшумно – петли были смазаны. Внутри пахло сухими травами, воском и ещё чем-то сладковатым, тяжёлым.
Мать сидела у окна. Ульяна узнала бы её из тысячи – та же стать, те же светлые волосы, заплетённые в тугую косу, тот же разрез серых глаз, что и у неё самой, у Ульяны. Только взгляд… Взгляд был пустой, обращённый внутрь, в какую-то свою, неведомую глубину.
– Здравствуй, – сказала Ульяна. Голос сорвался, хотя она готовилась к этой минуте всю дорогу.
Женщина у окна медленно обернулась. Посмотрела долго, изучающе. И в лице её не дрогнул ни один мускул.
– Ты пришла, – сказала она ровно. – Я знала, что однажды ты придёшь.
– Знала? – Ульяна шагнула вперёд. – А я вот не знала даже, что ты жива.
– Отец тебе сказал, где меня искать?
Ульяна покачала головой.
– Не отец. Дед. Отец, он… – голос Ульяны сорвался. – Он письмо мне оставил. И в нём всё объяснил.
Серафима поднялась – плавно, бесшумно, будто не касаясь пола. Подошла близко, вгляделась в лицо дочери.
– Нет, значит, больше Николая, – сказала она. – Буду молиться за него.
Выглядела она равнодушной. В Ульяне поднимались гнев и отчаянье.
– Он любил тебя! Одну тебя и любил! А ты…
– Мы здесь учимся быть свободными от уз, – ласково проговорила мать. – От уз любви, от уз памяти. Только тогда дух может войти в нас и наполнить светом.
– А как же я? – Ульяна шагнула к ней, схватила за руки. Руки были холодные, сухие, безжизненные. – Я ведь твоя дочь! Неужели тебе совсем всё равно?
– Ты видишь меня, – Серафима не отняла рук, но и не ответила на пожатие. – Такую, какая я есть. Прости, если ждала другого.
Ульяна отпустила её руки. Отступила на шаг. Слёзы душили, но она запретила себе плакать.
– Скажи одно, – голос её дрожал, но она держалась. – Кто мой отец? Тот, кого я папой звала, – мой отец? Или кто-то из этих? Здесь?
Серафима впервые отвела взгляд. Долго молчала. А потом подошла к узкой полке, достала из-под стопки холщовых тряпок что-то – и протянула Ульяне.
Это была фотография. Старая, потрёпанная, с загнутыми краями. На фотографии – молодой Николай, её отец, обнимает тонкую светловолосую девушку. Они смеются. Солнце светит им в лица.
– Зачем бы я пошла к нему, – тихо сказала Серафима, – если бы он не был отцом? Меня бы приняли с ребёнком. Дети здесь – общие. Но я пошла к нему. Потому что он был единственным мужчиной, которого я…
Она запнулась, словно слово обжигало рот.
– Он знал? – спросила Ульяна шёпотом. – Знал, что он мой отец?
– Я сказала ему. Сразу, как только ты родилась. Сказала: «Николай, это твоя дочь. Ничья больше. Только твоя». Он не поверил сначала. А потом посмотрел на тебя и поверил. Потому что ты была на него похожа. И на меня. Наша общая кровь.
– Пойдём со мной, – с отчаяньем произнесла Ульяна. – Пойдём домой. Я отведу тебя к нему. На могилу.
Серафима покачала головой. Лицо её оставалось спокойным, лишь в уголках губ дрогнуло что-то, похожее на боль.
– Я не могу. Моё место здесь. Я сделала выбор пятнадцать лет назад. И я его не поменяю. Прощай, дочка. Живи долго и счастливо. И не ищи меня больше.
Она отвернулась к окну, и Ульяна поняла – всё. Разговор окончен. Её здесь нет. Эту женщину, которую она искала, не существует. Есть только матушка Серафима, пустой сосуд для лесного духа.
Ульяна вышла, даже не попрощавшись.
На улице её ждал Афанасий.
– Идём, – сказал он.
Афанасий привёл Ульяну в просторный дом на окраине. Там Агнесса лежала с перевязанной ногой на кровати в комнате, похожей на больничную палату, рядом на табурете сидел Женька.
– Переночуете здесь, – сказал Афанасий. – Утром я вас провожу. Аннушка за вами присмотрит.
Женька прятал глаза от Ульяны, хотя она отчаянно пыталась дать ему понять: бежим отсюда! Сказать она не могла – не Агнессу боялась, а дородную женщину, которая бренчала чем-то в соседней комнате.
– Я за ужином вам схожу! – послышался скрипучий женский голос, после чего хлопнула дверь, и стало тихо.
– Уходим, – велела Ульяна Женьке. – Идём отсюда!
Женька растерянно уставился на Ульяну.
– Но нам же сказали…
– Ага, а завтра тебе ещё что скажут, ты тоже послушаешься? Я здесь оставаться не собираюсь!
– Не бросайте меня! – тоненько попросила Агнесса.
Женька снова уставился на неё, как влюблённый телёнок, и сказал:
– Ульян, давай подождём до утра.
– Как хочешь! – фыркнула Ульяна. – А я пошла.
И, не дожидаясь, что скажет Женька, она схватила рюкзак и кинулась прочь.
Лес встретил её тишиной и темнотой. Луна спряталась за тучи, идти приходилось почти на ощупь. Слёзы подступали к глазам, одиночество сжимало горло: трус этот Женька, трус и предатель! Теперь Ульяна и правда оказалась совсем одна.
Ульяна брела, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, и только когда в лицо пахнуло холодной сыростью, поняла – сбилась. Кусты расступились, и под ногами зачавкало. Болото.
Она попыталась отступить, но нога скользнула, провалилась во что-то вязкое, холодное, жадно хватающее. Второй шаг – и трясина уже по колено, тянет вниз, не отпускает.
– Женька! – закричала Ульяна в отчаянии.
Тишина. Только ветер шумит в верхушках деревьев, только пузыри воздуха лопаются где-то рядом в чёрной жиже.
Она рванулась – и провалилась глубже. По пояс. По грудь. Холод сдавил рёбра, не давал дышать.
«Глупо, – подумала Ульяна. – Найти мать, потерять отца, поссориться с Женькой и пропасть вот так, в болоте, как последняя дура».
И вдруг запахло земляникой. Ясно, отчётливо, будто кто-то рядом раздавил горсть спелых ягод. Ульяна замерла. Запах плыл над болотом, тёплый, родной, и сквозь него – голос. Тихий, усталый, но такой знакомый.
– Не бойся, дочка. Я здесь. Держись.
– Папа, – выдохнула Ульяна.
Она рванулась из последних сил, забила руками по воде, закричала – и вдруг чьи-то руки схватили её за запястья, рванули вверх, выдернули из трясины, потащили по кочкам, по мху, по жёсткой осоке.
Она упала на что-то твёрдое, закашлялась, выплюнула тину – и увидела над собой Женьку. Бледного, мокрого, дрожащего, с безумными глазами.
– Ты жива, – прошептал он, падая рядом. – Жива, слава богу. Я думал, не успею. Я на голос бежал. Думал, тоже утону.
– Женька, – Ульяна смотрела на него и не верила. – Ты же… Ты там, с Агнессой…
– Да ну её, Агнессу! – выкрикнул Женька. В голосе его звенели слёзы. – Она сказала, что останется. Что боится кары ещё большей, чем вывихнутая нога. А я за тобой побежал. Потому что ты… Ульяна, ты дура, что ли? Не понимаешь?
– Чего не понимаю? – прошептала Ульяна.
Женька вдруг приблизился, обхватил её лицо мокрыми, дрожащими ладонями и заглянул в глаза.
– Я тебя люблю, – сказал он. – Всю жизнь люблю. Хотя знаю, что тебе наплевать на меня.
Ульяна смотрела на него и видела впервые. Не трусливого Женьку, который всего боится, а мальчика, который пошёл за ней в лес, а сейчас вытащил её из трясины.
– Я тоже, – выдохнула она. – Тоже тебя люблю. Я не знаю, как это. Но когда ты на Агнессу смотрел, у меня внутри всё переворачивалось.
Женька улыбнулся. Сквозь грязь, сквозь слёзы, сквозь дрожь – улыбнулся так счастливо, как не улыбался никогда.
– Наконец-то, – сказал он. – Тысячу лет ждал, когда ты это скажешь.
Он поцеловал её. Прямо на краю болота, в темноте, под шум леса. И Ульяна поняла, что всё правильно. Что мать осталась в прошлом, отец – в сердце, а Женька – вот он, рядом. И она знала: что бы ни случилось дальше, они справятся. Потому что теперь они вместе. Потому что дома ждёт дед, который, оказывается, не такой уж и злой. И потому что впереди – целая жизнь, которую они проживут так, чтобы отцу не было стыдно.
***
Ульяна стояла у калитки дедова дома и не решалась войти. Посёлок жил своей обычной жизнью – где-то лаяла собака, пахло дымом из баньки. Женька ждал её дома, сказал, что придёт позже, даст ей время. Умный Женька. Теперь уже её Женька.
Дверь скрипнула, и на пороге появился дед. Старый, сгорбленный, с опухшими от бессонницы глазами. Он смотрел на неё и молчал. А потом шагнул вперёд, схватил за плечи, притянул к себе и зарылся лицом в её волосы.
– Вернулась, – прохрипел он. – Живая, дурёха.
– Вернулась, деда, – Ульяна обняла его в ответ, чувствуя, как колотится старческое сердце.
– Рассказывай, – велел он.
– Я её нашла, – сказала она тихо. – Мать. Поговорила. Она сказала, что папа – мой отец. Настоящий. Что, кроме него, никого не было. Но она… она там не как мы. Они без привязанностей живут. Свободные от любых уз. Вот и от меня… Лучше бы и не ходила, но хоть правду узнала.
Дед поднял на неё глаза. В них плескалось столько всего – и боль, и облегчение, и старая, застарелая вина.
– Я всегда знал. Злость во мне сидела. На Серафиму, на сына, что она его с ума свела. И на тебя, получается, злился. А ты ж не виновата ни в чём. Ты ж дитя.
Ульяна смотрела на деда и словно видела его впервые. Не злого старика, который всегда косился на неё, который слова доброго не сказал, а старого, уставшего человека, который боялся привязаться, боялся полюбить – а вдруг опять потеряет?
– Деда, – позвала она тихо.
– Чего? – он не поднимал глаз.
– Я люблю тебя.
Дед поднял голову. Глаза у него были на мокром месте.
– Чего меня любить? Старого пня?
Вместо ответа Ульяна шагнула вперёд и обняла деда.
– Знаешь, что я поняла в лесу? Я не на мать похожа, а на отца похожа. И на тебя тоже. Смотрю в зеркало – твои глаза, твой подбородок. И характер твой – упрямый, колючий.
– Это плохо, – буркнул дед, но в голосе его расцветала теплота.
– Это хорошо, – Ульяна прижалась щекой к его плечу.
Дед замер. А потом его рука – тяжёлая, мозолистая – легла ей на голову, погладила по волосам. Осторожно, будто боялся спугнуть.
– Наша порода, – проворчал он. – А что жених твой? Сдюжил в лесу?
Ульяна хотела обидеться по привычке: ну какой жених? А потом рассмеялась и ответила:
– Сдюжил…
Так они стояли и говорили. А в небе зажглись первые звёзды – яркие, чистые, как надежда. Как новая жизнь, которая только начиналась.
Конец