– Дочка, пошли домой.
У отца был такой усталый вид, что на краткий момент Ульяне стало жалко его. Но потом она вспомнила про его враньё и сказала:
– Мой дом теперь здесь.
Он топтался с той стороны ограды, даже не касаясь калитки. Чуть поодаль стоял дед. Дед, который всегда недолюбливал Ульяну, и теперь она знала почему.
– Да что ты перед ней пресмыкаешься! – дед смачно сплюнул и растёр плевок ботинком. – Высечь её надо, нагулянную эту!
Ульяна поймала взгляд отца: ну, попробуй примени силу! Дед тебя подобным образом воспитывал, ты сам рассказывал, давай и сам так сделай!
Но отец лишь ниже опустил голову, отвернулся и пошёл прочь.
На крыльцо вышел прятавшийся в сенях Женька – он побаивался отца Ульяны, она знала это. Когда Ульяна пришла к нему и сказала: «Я поживу у тебя», Женька стал таким бледным, что она даже рассмеялась. В этом был весь Женька – страшный трус, но на всё готовый ради неё. Ульяна привыкла к его молчаливому обожанию, и, хотя сама не была в него влюблена, всё равно считала, что на всём белом свете почти никого и нет у неё ближе, чем Женька, только отец. Раньше был отец, а теперь… Теперь непонятно.
Ульяна никогда не знала свою маму. Мама для неё была холмиком на опушке леса с гладким могильным камнем. Ульяне бы давно задуматься, почему мама похоронена именно здесь, отдельно от всех остальных жителей посёлка, но она не думала, потому что помнила, как увлажнялись глаза отца, когда она маленькая спрашивала у него про маму, и не хотела его тревожить. Несмотря на внешнюю грубость – отец был высоким и крепким мужчиной с обветренным лицом и жёстким взглядом, – внутри он был чувствительным человеком. Никого у Ульяны, кроме отца, не было, только злой дед, поэтому она отца берегла. Только вот он её не берёг.
Землю на опушке леса купил какой-то китаец. Поговаривали, что он собирается выращивать клубнику. Ульяна беспокоилась, что будет с тем драгоценным холмиком, к которому она приносила букетики полевых цветов.
– Папа, – спрашивала она. – Может, перенести могилу в другое место?
Думать про это было страшно. Ульяна знала из фильмов об эксгумации, но слабо представляла, как это будет.
Отец ходил смурной и говорил:
– Я что-нибудь придумаю, малыш.
Он не успел придумать – приехали экскаваторы, тракторы и принялись раскапывать землю на опушке леса. Отца в тот день не было, и Ульяна бросилась наперерез трактору, тот еле успел остановиться. А Михаил Григорьевич, председатель сельского совета, сказал:
– Детка, да нет там твоей матери. Если и сгинула где-то, то не здесь. А, может, и до сих пор жива.
Ульяна ему тогда не поверила. Пришла домой, плакала. Её трясло. А когда отец вернулся, спросила:
– Где моя мама?
По тому, как метнулся его взгляд и дёрнулась щека, Ульяна поняла, что всё это правда: её мать жива. А отец всю жизнь её обманывал. В тот же день она собрала вещи и пришла жить к Женьке. Его мать встретила её ласково, она жалела «бедную сиротку». Ещё бы, в селе все её жалели, потому что знали правду. Одна Ульяна ничего не знала.
Она думала, что отец рано или поздно заставит её вернуться домой силой – всё же ей всего пятнадцать лет. Но отец приходил, приносил её вещи, подарки, деньги, которые отдавал матери Жени, звал Ульяну домой, но ни на чём не настаивал. Знал, что виноват. В тот последний раз он принёс кулёк с лесной земляникой, Ульяна долго потом помнила её запах. Руки у отца были шершавые, все в мозолях и царапинах, а под ногтями розовел сок земляники. Он бережно держал пакет в ладонях, протягивая его Ульяне, и заискивающе искал её взгляд. Ульяна отворачивалась, не хотела мириться. И он ушёл.
Когда у калитки появился дед, Ульяна поняла, что что-то случилось. Внешне они были очень похожи с отцом: оба высокие, крупные, жёсткие. Но дед был жёстким и внутри, его всегда выдавал взгляд. Но на этот раз взгляд был какой-то другой, новый. С ужасом Ульяна обнаружила, что дед плачет.
– Твой отец, – начал было он, и голос его задрожал. – Твой отец…
Ульяна плохо помнила те дни. Она совсем не плакала, но словно плавала в густом, вязком тумане. Боль приходила постепенно, как бывает после того, как лечат зуб: сначала ничего не чувствуешь, даже щеку случайно можешь укусить, а потом начинает проступать, ныть, беспокоить… Так и с отцом – каждый день боль утраты настигала Ульяну всё с большей и большей силой.
А потом она нашла письмо. Ульяна пришла домой впервые за несколько месяцев. Всё было на своих местах: его куртка на гвозде, кружка на столе, брошенная на лавке газета. Пахло табаком, деревом и чем-то родным, вызывающим боль внутри.
Она решила разобрать вещи не от любопытства, а от отчаяния. Ей нужно было занять руки, чтобы не провалиться окончательно в ту самую вязкую пустоту. В ящике письменного стола, под ворохом старых квитанций и ржавых гвоздей, лежала коричневая папка с тесёмками. Внутри – пожелтевшие документы, какие-то справки и плотный конверт без марки, надписанный его рукой: «Ульяне».
Она узнала почерк отца – крупный, размашистый, с сильным нажимом. Конверт не был заклеен.
Ульяна села на табурет у кухонного стола, туда, где всегда сидел он, и достала листы, исписанные чуть дрожащим почерком.
«Здравствуй, дочка. Не знаю, имею ли я право называть тебя дочкой, но другого слова для тебя у меня нет и не было. И не будет.
Если ты это читаешь, значит, меня не стало, и пришло время тебе узнать правду. Ту правду, которую я обязан был рассказать тебе сам, но язык не поворачивался. Всё думал: ну вот подрастёшь ещё чуть-чуть, вот станешь постарше – и скажу. Но было так страшно, малыш, я так боялся сделать тебе больно.
Твоя мать, Ульяна, жива. Я не знаю, где она сейчас и что с ней. Но я знаю, откуда она пришла и куда ушла. И ты должна это знать.
Звали её Серафимой. Мы познакомились на танцах в районном клубе, когда мне было двадцать, а ей восемнадцать. Красивая была – светлая, тонкая, будто не от мира сего. Глаза большие, серые, и всегда смотрели куда-то сквозь тебя. Я влюбился, как дурак. А она была уже не своя. Её родители, твои дед и бабка Евдокия и Филипп, давно помешались на вере. Не простой, а своей, сами придумали. Бросили дом в посёлке, забрали Серафиму и ушли в лес. Говорили, что там, в глубине, за болотами, спасутся от грешного мира. Там у них община, скит какой-то. Живут по своим законам, в цивилизацию нос не кажут, лечатся заговорами и молятся пням.
Я за ней в тот лес ходил. Два раза. В первый раз меня просто прогнали мужики с бородами, злые, как собаки. Во второй раз она сама вышла. Худющая, бледная, в тёмном платке. Сказала, чтобы я забыл её и не приходил больше. Я думал, она с ума сошла. Но любил её всё равно.
А через полгода она вернулась. Сама. Пришла ночью, промокшая, в грязи, и упала на пороге. Живот у неё был уже вон каким большим. Я простил всё. И то, что сбежала, и то, что молчала. Поселил у себя. Дед твой, конечно, взбеленился: «Привёл в дом блаженную, да ещё и на сносях от лесного духа!» Но я его не слушал. Я был счастлив. У нас с ней в тот раз… В общем, ребёнок и мой мог быть, это я точно знал.
Месяца три мы прожили. Она была тихая, ласковая, но какая-то чужая. Часто молчала, смотрела в окно на лес. А ночью вскрикивала во сне. А потом родилась ты. И когда я взял тебя на руки, маленькую, с тёмными, как у меня, волосиками, я забыл обо всём. Я решил, что ты моя. Что иначе и быть не может.
А Серафима на тебя даже не смотрела. Дня три пролежала, не вставая, а на четвёртый, пока я на работе был, оделась и ушла. Обратно в лес. К ним. К своим. Тебя не взяла. Мне только записку оставила: «Прости, Николай. Не могу я тут. Душа не на месте. Девочку береги».
Я метался. Хотел снова идти, забирать её, силком вернуть. А потом посмотрел на тебя в люльке и не пошёл. Понял, что если верну её, то снова потеряю, и не известно, что она с тобой сделает. У них там свои порядки.
Я похоронил её имя. Насыпал холмик на опушке, чтобы было куда тебе приходить, чтобы у тебя была мать. Пусть хоть такая, но была. Врал тебе все эти годы. И дед твой знал правду, потому и невзлюбил. Считал тебя нагулянной.
Ульяна, я не знаю, чья ты дочь на самом деле. Моя или… Серафима там была почти два года. Для меня это не имело значения никогда. Ты моя дочь.
Но тебе, может быть, это важно. Ты имеешь право знать. И если захочешь найти её – ищи. Община та стоит, говорят, до сих пор, километрах в сорока за Горелым болотом. Только осторожнее там, дочка. Серафима, может, уже и не помнит ничего.
Прости меня за всё. За враньё, за слабость, за то, что не уберег тебя от этой правды.
Люблю тебя. Всегда любил. И всегда буду.
Твой папа».
Листы выпали из ослабевших пальцев Ульяны. Она сидела, не двигаясь, глядя прямо перед собой, на выцветшие обои. Где-то внутри, в груди, разрывалась тишина. Чувства, которые она сдерживала все эти дни, наконец нашли выход. Но это были не просто слёзы. Это была смесь боли от потери отца, злости на его ложь, жалости к нему и к себе и странного, леденящего душу любопытства к той, светлоглазой, что ушла в лес.
Всю ночь Ульяна не сомкнула глаз. Сорок километров за Горелое болото. Там, в тёмной чаще живёт та, которую она никогда не знала. Та, из-за которой отец всю жизнь носил в себе эту тяжесть.
Утром, едва рассвело, она пошла к деду. Посёлок ещё спал, только петухи перекликались за огородами. Ульяна толкнула калитку, прошла через заросший палисадник и постучала в покосившуюся дверь.
Долго не открывали. Потом внутри зашаркали шаги, лязгнул засов.
Дед стоял на пороге – старый, сгорбленный. Глаза его, всегда колючие, смотрели устало и мутно. Он молча посторонился, пропуская Ульяну в дом.
– Чего пришла? – спросил дед, сев на табурет и достав папиросу.
– Ты знал, – голос Ульяны дрогнул. – Ты всё время знал про мать.
Дед молчал долго, так долго, что Ульяна уже решила: сейчас пошлёт её матом и велит убираться.
– Знал, – вдруг сказал он глухо. – Отец твой всю жизнь бабу эту проклятую любил, а она…
– Где она? – Ульяна шагнула ближе. – Где этот скит? Ты знаешь дорогу?
Дед поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то странное – не злость, не презрение. Страх? Или жалость?
– Не ходи ты туда, – голос его вдруг сел. – Пропадёшь. Или они тебя не отпустят. У них там свои законы. Серафиму я ещё девчонкой помню – светлая была, чистая. А они её сгноили, душу вынули. И тебя так же.
– Я не просила советов, – отрезала Ульяна. – Скажи дорогу. Или я сама пойду искать. Лес большой, может, набреду.
Она развернулась к двери, но дед окликнул её:
– Стой.
Он тяжело поднялся, подошёл к старому серванту, выдвинул ящик. Долго там копошился, звеня пустыми бутылками и какими-то железками. Наконец достал истрёпанную тетрадку в коричневой обложке.
– Отец твой, когда молодой был, всё искал её. Исходил лес вдоль и поперёк. Нашёл туда тропу, – дед положил карту на стол, разгладил ладонью. – Вот здесь наш посёлок. Вот тут Горелое болото. А здесь… – он ткнул корявым пальцем в точку, почти на самом краю пожелтевшей бумаги, – здесь поляна. Скит. Отец твой карандашом отметил.
Ульяна смотрела на карту. Расстояние казалось огромным. Лес, болото, потом снова лес.
– А тетрадка эта, – дед пододвинул потрёпанную общую тетрадь, – его записи. Как идти, где поворачивать, где приметы. Он всё записывал. Думал, может, когда пригодится.
Ульяна взяла тетрадь. В горле встал ком.
– Спасибо, – выдавила она.
Дед вдруг шагнул к ней, схватил за плечо сухой, но цепкой рукой. Глаза его, выцветшие, покрасневшие, смотрели прямо в душу.
– Возвращайся, слышишь? – сказал он хрипло. – Ты, может, и не кровная мне, но растил я тебя. Вернись живая. Поняла?
Ульяна только кивнула, вырвалась и выбежала на крыльцо.
Весь день она готовилась. Собрала рюкзак: бутылка воды, несколько бутербродов, спички, нож, тёплая кофта, отцовская тетрадь и карта. Никому ничего не сказала, даже Женьке. Не хотела тащить его в это гиблое дело. Женька – трус, он и леса боится, и темноты. Не хватало ещё, чтобы он из-за неё пропал.
Ночь встретила её сыростью и холодом. Луна пряталась за тучами, но глаза уже привыкли. Ульяна быстро прошла огород, вышла на задворки и зашагала к лесу. Сердце колотилось где-то в горле, но назад дороги не было.
Она шла быстро, почти бежала, пока позволяла открытая местность. У опушки остановилась перевести дух. Лес стоял чёрной стеной, молчаливой и жуткой. Оттуда тянуло прелью, грибами и ещё чем-то древним, дремучим.
– Думала, без меня уйдёшь?
Голос раздался так неожиданно, что Ульяна вздрогнула и выронила рюкзак.
Из-за ближайшего куста вышел Женька. Весь в росе, продрогший, с большим рюкзаком наперевес и отцовским фонариком в руке.
– Ты… Откуда здесь? – только и смогла выдохнуть Ульяна.
– Дед твой пришёл, – Женька переступил с ноги на ногу, пряча глаза. – Стучался среди ночи. Мать открыла, думала, случилось чего. А он меня позвал и велел идти с тобой. Сказал, одной нельзя.
– Женька, ты дурак? – Ульяна почувствовала, как злость и облегчение борются в ней. – Там опасно! Лес, болото, сектанты эти! Ты же всего боишься!
– Боюсь, – согласился Женька просто. – Но без тебя жить ещё больше боюсь. Так что вместе пойдём.
Он подошёл, поднял её рюкзак, отряхнул от налипших травинок и протянул ей.
– Пошли, что ли? Светает уже. Надо дотемна к болоту выйти.
Ульяна смотрела на его бледное, испуганное лицо, на то, как дрожат руки, как он отчаянно старается казаться смелым. И вдруг поняла, что ближе Женьки у неё теперь действительно никого нет.
– Пошли, – сказала она и взяла его за руку. – Только смотри, если струсишь в лесу – прибью.
Женька улыбнулся – робко, счастливо, совсем по-дурацки.
– Не струшу. Обещаю.
Они вошли в лес, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь кроны деревьев. Позади остался посёлок, впереди – неизвестность, полная тайн и опасностей. А где-то там, за Горелым болотом, ждала та, ради которой Ульяна готова была пройти этот путь.
К полудню они углубились в лес настолько, что посёлок перестал существовать – остался только где-то в мыслях, в воспоминаниях, в тяжести пройденных километров. Тропа, отмеченная отцом в тетради, то пропадала, то появлялась вновь. Дуб, поваленный молнией, три сосны, растущие из одного корня, серый валун, похожий на голову великана – отец записывал каждую примету, будто знал, что однажды по этим следам пойдёт его дочь.
Женька держался молодцом. Он не ныл, не отставал, хотя Ульяна видела, как тяжело ему даётся дорога.
– Привал, – скомандовала Ульяна, когда вышли к небольшой поляне, окружённой молодым ельником.
Женька рухнул на мох, стащил рюкзак и вытянул ноги. Ульяна достала бутерброды, флягу с водой. Есть хотелось зверски.
– Думаешь, к вечеру дойдём до болота? – спросил Женька.
– Должны, – ответила Ульяна, сверяясь с картой. – Если нигде не застрянем. Это тебе не прямая дорога, кто знает, может, обходить где придётся.
Тишина в лесу стояла особенная – не мёртвая, а наполненная жизнью, но жизнью скрытой, нечеловеческой. Где-то стучал дятел, перекликались птицы, шуршало в кустах.
– Ульян, – позвал Женька несмело. – А что ты скажешь ей, когда найдёшь?
Ульяна не ответила. Она и сама не знала. Что можно сказать женщине, которая бросила тебя через три дня после рождения?
– Сначала увидеть хочу, – наконец сказала Ульяна. – Какая она.
Солнце поднялось выше, стало припекать, и лес наполнился густым, терпким запахом нагретой хвои. Ульяна закрыла глаза, прислонившись спиной к стволу сосны. Мысли путались, веки тяжелели.
И вдруг тишину разорвал крик.
Они подскочили одновременно. Крик повторился – тонкий, женский, полный боли. Доносился откуда-то справа, из-за ельника.
– Там кто-то есть, – побелел Женька.
Ульяна уже вскочила и побежала на крик, ломая кусты. Женька – за ней, спотыкаясь и хрипло дыша.
Они вылетели на маленькую полянку, залитую солнцем, и замерли.
У огромного замшелого валуна, привалившись спиной к камню, сидела девушка удивительной красоты. Длинные русые волосы рассыпались по плечам, лицо – тонкое, с правильными чертами, бледное до синевы, с огромными серыми глазами, в которых застыла боль. Одета она была странно: длинная холщовая рубаха, поверх – тёмный сарафан, на ногах – стоптанные, не по размеру большие резиновые сапоги. Одну ногу она подвернула под себя, и из-под штанины виднелась неестественно вывернутая ступня.
Девушка смотрела на них с ужасом и надеждой одновременно.
– Не подходите! – крикнула она слабым голосом, когда Ульяна шагнула вперёд. – Кто вы?
– Из посёлка мы. – Ульяна подошла ближе, опустилась на колени рядом. – Ты как?
Девушка всхлипнула, закусила губу. Глаза её наполнились слезами, но она сдерживалась из последних сил.
– Нога… Я оступилась, корень, и кубарем вниз. Слышала, как хрустнуло.
– Давай посмотрю.
Ульяна осторожно отодвинула край. Щиколотка распухла, посинела, нога в этом месте была горячей. Перелом или сильный вывих – без врача не разобрать.
– Женька, тащи аптечку! – крикнула она. – И воду!
Женька, всё это время стоявший столбом и не сводивший глаз с незнакомки, встрепенулся и бросился выполнять. Вернулся через минуту, запыхавшийся, с рюкзаком.
Пока Ульяна бинтовала ногу, стараясь сделать тугую повязку, девушка тихо постанывала, но терпела. Женька присел рядом, протянул флягу.
– Попей, – сказал он так мягко, как Ульяна никогда от него не слышала.
Девушка подняла на него глаза, взяла флягу дрожащими руками, отпила и благодарно кивнула.
– Ты откуда здесь? – спросила Ульяна, затягивая бинт. – Заблудилась? Из города?
Девушка помедлила с ответом, словно решая, можно ли говорить правду.
– Я не из города, – тихо сказала она. – Я из общины.
Ульяна замерла. Подняла голову, встретилась с серыми глазами.
– Из общины? – выдохнула она. – Ты знаешь там всех? Женщину по имени Серафима? Ей сейчас лет под сорок, наверное. Светлые волосы, худая, глаза большие, серые.
Девушка вздрогнула, внимательно посмотрела на Ульяну.
– Ты про мать Серафиму? – переспросила она. – Она у нас особая. Говорят, дух с ней говорит. Она редко выходит, всё в моленной сидит.
Ульяна почувствовала, как внутри всё оборвалось. Жива. Мать Серафима.
– Она там? Сейчас?
– Там, – кивнула девушка.
Женька слушал, переводя взгляд с Ульяны на незнакомку. А потом спросил то, что вертелось на языке:
– А ты почему ушла? Если вы там все праведные, зачем тебе в лес?
Девушка опустила глаза. Долго молчала. А когда заговорила, голос её дрожал:
– Я больше не могла. Сплю и вижу один и тот же сон: будто я птица и лечу над полем, над рекой, над городом… А просыпаюсь – вокруг стена лесная, и никогда мне за неё не выйти. Решила уйти тайком, пока не рассвело. Думала, до трассы доберусь, а там… – она махнула рукой на свою ногу. – А тут вот как вышло.
Она подняла глаза на Женьку, и Ульяна заметила, как жадно он смотрит на это бледное, прекрасное лицо. Как задерживается взглядом на длинных ресницах, на пухлых губах, на тонких пальцах, сжимающих флягу. И внутри у Ульяны что-то неприятно кольнуло.
– Тебя как зовут? – спросил Женька тихо.
– Агнесса, – ответила девушка. – Странное имя, да?
– Красивое имя, – сказал Женька, и уши его предательски покраснели.
Ульяна резко поднялась, отряхнула колени.
– Надо решать, что с ней делать, – сказала она жёстко. – Мы не можем бросить её здесь. Либо тащим с собой, либо…
– Либо что? – Женька вскинулся, в глазах его мелькнул испуг. – Ульян, мы не можем её бросить! Со сломанной ногой, без воды, без еды, звери ночью…
– Я и не предлагаю бросать, – огрызнулась Ульяна. – Но нам в другую сторону? Она сама оттуда сбежала, а мы туда идём. Если мы потащим её обратно, она что, скажет спасибо?
Агнесса смотрела на них снизу вверх, и в глазах её плескалась такая мольба, что камень бы тронулся.
– Возьмите меня с собой, – попросила она шёпотом. – Я боюсь одна.
Ульяна смотрела в эти серые глаза – такие же, как у неё самой, как у той, что живёт в скиту за болотом. И медленно кивнула.
– Ладно. Идём вместе. Но если что – пеняй на себя.
Дальше дорога стала ещё тяжелее. Агнесса не могла идти совсем. Женька, несмотря на свою хилость, взвалил её себе на плечо. Шёл медленно, обливаясь потом, но нёс бережно, то и дело спрашивая: «Не больно? Не сильно давит?»
Ульяна шла впереди, прокладывая путь по отцовским приметам, и всё оглядывалась. Женька смотрел на Агнессу так, словно она была хрустальной. Говорил с ней тихо, успокаивал, когда она начинала плакать от боли, шутил неуклюже, чтобы отвлечь.
А Агнесса улыбалась ему – слабо, благодарно, и в этих улыбках было что-то, отчего у Ульяны внутри закипала глухая, непонятная злость.
Сама на себя злилась. Потому что ей-то какое дело? Женька – просто друг, просто сосед, просто мальчик, который вечно ходил за ней хвостом. Она никогда не думала о нём иначе. Но сейчас, глядя, как он, спотыкаясь, несёт на спине эту лесную красавицу, Ульяна чувствовала, как в груди шевелится что-то колючее, противное, очень похожее на ревность.
– Отдохнуть бы, – прохрипел Женька, когда они вышли к ручью. – Ноги не держат.
Он аккуратно, бережно опустил Агнессу на траву, подложил ей под спину свой рюкзак. Сам рухнул рядом, тяжело дыша.
Ульяна отвернулась, сделала вид, что изучает карту. А сама краем глаза следила, как Женька подаёт Агнессе флягу, как поправляет ей волосы, упавшие на лицо, как смотрит… Боже, как он смотрит!
– Ты чего? – спросила она резко, когда Женька в очередной раз наклонился к Агнессе. – Сиделкой, что ли, нанялся?
Женька поднял на неё удивлённые глаза.
– Ей больно. Пить хочется.
– У неё руки есть. Сама возьмёт.
Повисла неловкая тишина. Агнесса переводила взгляд с одного на другую и, кажется, начинала понимать. В её глазах мелькнуло что-то – то ли насмешка, то ли любопытство.
Ульяна резко поднялась, закинула рюкзак на плечо.
– Хватит рассиживаться. До темноты надо к болоту выйти. Вставайте.
И пошла вперёд, даже не обернувшись проверить, идут ли они.
Она слышала за спиной шаги, тяжёлое дыхание Женьки, несущего Агнессу, и тихий, воркующий голос девушки:
– Осторожнее тут, корни… Какой ты сильный, Женечка. Я бы без тебя пропала…
Ульяна только сильнее сжимала зубы и шла, не разбирая дороги, туда, где за болотом ждала её мать, из-за которой всё это началось.