Она хотела спрятаться от мира. А нашла того, от кого мир прячется сам.
Я пишу эти строки и всё ещё чувствую запах ройбоса. Терпкий, чуть сладковатый, с древесными нотками. Для кого-то это просто чай. Для меня — граница между жизнью и смертью. Между страхом и любовью. Между той Анной, которая боялась собственной тени, и той, которая решилась остаться.
Всё началось в усадьбе князей Бельских. Заброшенное родовое гнездо, доставшееся дальнему потомку, который жил в Лондоне и знать не знал, что творится на его земле. Мне предложили реставрировать старинные фрески в восточном крыле. Работа на полгода, полная изоляция, никаких людей. Для меня, художника-реставратора с дипломом Академии художеств и букетом фобий после неудачных отношений, это было спасением.
Я приехала в конце сентября. Особняк встретил меня запахом сырости и прелой листвы. Парк зарос так, что ветви царапали окна первого этажа. Но мне нравилось. Никто не дёргает, не оценивает, не говорит, что я «слишком чувствительная» или «живу в выдуманном мире».
Вечерами я забиралась на строительные леса, которые строители оставили у витражного окна на третьем этаже. Оттуда открывался вид на старый пруд и аллею. Я делала наброски, пила чай из термоса и чувствовала себя если не счастливой, то почти спокойной.
Того вечера я ждала особенно. Солнце садилось, окрашивая витражи в багровые тона. Тени от свинцовых переплётов ложились на мои руки, и казалось, что я рисую самой историей. Я точила карандаш и смотрела в окно, когда в парке появились двое.
Они вышли из-за старого дуба и остановились у пруда. Один — плотный, в тёмном пальто, жестикулировал. Второй — высокий, с жёсткой линией плеч, стоял неподвижно, как изваяние. Я не слышала слов, но видела всё. Тот, что жестикулировал, вдруг рванулся вперёд. Высокий перехватил его руку, рванул на себя, и... хруст. Даже сквозь стекло я будто услышала этот звук. Тело мешком осело вниз, у самого берега.
Высокий наклонился, что-то проверил, а потом не спеша поднял голову и посмотрел прямо на моё окно.
Прямо на меня.
Я отдёрнулась, ударилась спиной о стремянку, опрокинула термос. Чай растёкся по доскам, пар застилал глаза, а я сидела, зажав рот ладонями, чтобы не закричать. Сердце колотилось где-то в горле.
Я не знаю, сколько просидела так в темноте. Окна я не зажигала — боялась выдать себя. Телефон не ловил сеть. Машина, старая «копейка», которую мне дали на время работ, встала ещё позавчера. Я была одна в огромном особняке за пятнадцать километров от ближайшей деревни.
Ночью я не сомкнула глаз. Сидела в углу комнаты в мезонине, сжимая в руках канцелярский нож для резки бумаги. Глупость, конечно. Против такого мужчины нож — как спичка против урагана.
Он пришёл под утро.
Я услышала шаги на лестнице за час до рассвета. Кто-то шёл медленно, уверенно, не скрываясь. Ступени скрипели под тяжёлой поступью. Я вжалась в угол, зажав нож обеими руками. Лезвие дрожало.
Дверь открылась без стука.
Он вошёл и встал на пороге. Светало, серый рассвет сочился сквозь пыльное окно. Я видела его силуэт, широкие плечи, твёрдую линию челюсти. Он смотрел на меня, а я не могла пошевелиться.
— Не кричи, — сказал он спокойно. Голос низкий, без тени волнения. — Я не трону тебя.
Я не поверила ни на секунду. Люди, которые только что убили человека, говорят так перед тем, как нажать на курок. Я сжалась сильнее, готовясь к худшему.
Но он не двинулся с места. Вместо этого его взгляд скользнул по комнате, по моим эскизам, разложенным на старом дубовом столе. Наброски веток, листьев, фрагменты фресок. И один рисунок, который я сделала вчера днём, до всего этого кошмара. Сухая ветка с мелкими листочками, похожими на иголочки. Я нашла её в парке и принесла в комнату, хотела зарисовать фактуру коры.
Он шагнул к столу. Я зажмурилась, ожидая удара. Но услышала только шорох бумаги.
— Ройбос, — сказал он.
Я открыла глаза. Он стоял ко мне вполоборота, рассматривая рисунок. Пальцы, которые несколько часов назад ломали чью-то шею, бережно держали лист за уголок.
— Откуда вы знаете? — выдохнула я прежде, чем успела подумать.
Он посмотрел на меня. Вблизи я разглядела его лицо. Красивое. Очень красивое той опасной, хищной красотой, от которой у нормальных девушек должны включаться все сирены тревоги. Но у меня сирены молчали. Потому что в его глазах... там была такая усталость. Бездонная, как этот пруд в парке.
— Моя мать посадила этот куст тридцать лет назад, — ответил он. — Она говорила, что ройбос лечит не тело, а душу.
Он положил рисунок на место и повернулся ко мне полностью. Я сжала нож крепче.
— Ты видела, что случилось у пруда, — не спросил, утвердил он.
Я молчала. Глупо отрицать.
— Мои люди будут здесь через час. Если я оставлю тебя, они сделают то, что должны. Если я скажу, что ты ушла вчера вечером, они будут искать. Найдут — и тогда я не смогу помочь.
Он говорил об этом так, будто обсуждал погоду. Будто не свою судьбу решал, а просто раскладывал варианты.
— Что вам нужно? — прошептала я.
Он усмехнулся. Коротко, без веселья.
— Честный вопрос. Редкость в моём мире.
Он помолчал, глядя в окно. Рассвет разгорался, золотил пыль в воздухе.
— Я предлагаю сделку, — сказал он наконец. — Ты остаёшься здесь. Работаешь, как работала. Никому не звонишь, никому не рассказываешь. Я буду приезжать. Буду привозить всё, что нужно. И никто никогда не узнает, что ты здесь была в тот вечер.
— Это не сделка, — вырвалось у меня. — Это тюрьма.
Он обернулся. Взгляд его изменился. Стал почти... мягким?
— Ты и так в тюрьме, — тихо сказал он. — Я видел твои рисунки. Ты рисуешь стены. Решётки из теней. Закрытые двери. Ты спряталась здесь не от мира. Ты спряталась от себя.
У меня перехватило дыхание. Как он мог... Откуда он знал?
— Я предлагаю тебе другую клетку, — продолжил он. — В ней будет тепло. Будет еда. Будут краски. И я. Который не тронет тебя пальцем, пока ты сама не попросишь.
— Зачем? — выдохнула я. — Зачем вам это?
Он долго молчал. А потом сказал то, что я буду вспоминать потом сотни раз.
— Потому что, глядя на твои рисунки, я вспомнил, как пахнет дом. А глядя на тебя — какого это... бояться не за жизнь, а за то, что в ней есть.
Он ушёл так же тихо, как появился. А я осталась сидеть в углу, сжимая бесполезный нож, и пыталась понять, что только что произошло.
Через час в парке взревели моторы. Я смотрела из-за шторы, как чёрные внедорожники подъезжают к пруду. Как люди в одинаковых куртках обыскивают берег. Как они грузят что-то тяжёлое в багажник.
Один из них, коренастый, с бычьей шеей, посмотрел на окна особняка. Я отпрянула. Но он отвернулся и сел в машину.
Колонна уехала.
Я осталась одна.
День тянулся бесконечно. Я не могла ни есть, ни работать. Просто сидела у окна и смотрела на аллею. Ждала. Боялась. Но когда стемнело, а никто не пришёл, я поняла — он сдержал слово.
Он приехал на следующий вечер.
Я услышала шум мотора и вжалась в стену. Но шаги на лестнице были другие. Не тяжёлая поступь убийцы, а усталый шаг человека, который тащит тяжёлые сумки.
Он открыл дверь ногой. В руках — два пакета из супермаркета.
— Продукты, — коротко бросил он. — И кое-что для работы.
В пакетах оказались овощи, крупы, сыр, свежий хлеб, фрукты. И отдельно — упаковка хорошей акварели, кисти и новый блокнот для набросков. Такой, какие я любила, но давно себе не позволяла — дорогой, с плотной бумагой.
— Откуда вы знаете, какие кисти? — спросила я, разглядывая колонковые кисти. Дорогие. Профессиональные.
— Я следил за тобой три дня, прежде чем подойти, — спокойно ответил он. — Ты работаешь быстро, мазки широкие, любишь полутона. Значит, тебе нужны мягкие кисти, которые держат много воды.
Я смотрела на него и не узнавала. Вчерашний убийца исчез. Передо мной стоял мужчина, который запоминал, как я работаю, чтобы выбрать правильные кисти.
— Как вас зовут? — спросила я.
Он помедлил.
— Дмитрий. Но тебе лучше не знать моей фамилии.
— Дмитрий, — повторила я. — Вы всегда убиваете людей, а потом дарите женщинам кисти?
Он усмехнулся. Впервые по-настоящему.
— Ты первая, кому я дарю кисти. Обычно дарят бриллианты. Но ты не та, кто их оценит.
Он оказался прав. Бриллианты мне были не нужны. А вот возможность рисовать — да.
Так началась наша странная жизнь.
Днём я работала над фресками. Водила кистью по старинной штукатурке, восстанавливала лики святых и крылья ангелов. А вечером ждала его.
Он приезжал с закатом. Всегда один. Всегда с продуктами, иногда с новостями из внешнего мира, но чаще просто садился в кресло напротив моего мольберта и молчал. Смотрел, как я рисую. Иногда засыпал. Видимо, здесь, в этой странной клетке, он чувствовал себя в безопасности. Как и я.
Мы почти не говорили о том, что случилось у пруда. Один раз я спросила, кто был тот человек.
— Тот, кто хотел убить меня, — коротко ответил Дмитрий. — И не только меня.
Больше я не спрашивала. Мне хватало того, что я видела в его глазах. Там не было крови. Там была усталость человека, который слишком долго живёт на войне.
Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Как можно сидеть в одной комнате с убийцей и чувствовать себя в безопасности? Как можно ждать его приезда, как ждут дождя в засуху? Как можно ловить себя на мысли, что его молчаливое присутствие дороже любых слов, которые говорили мне другие мужчины?
Я не знала ответов. Я просто жила. Рисовала. Ждала.
И боялась того дня, когда эта странная сказка закончится.
#Мелодрама #ДзенМелодрамы #ПрочтуНаДосуге #ЧитатьОнлайн #ЧтоПочитать