– Ты токсичная, мам. Я видео смотрел — это называется гиперконтроль.
Он сказал это, не отрывая глаз от телефона. Лежал на диване, ноги на подлокотнике, носки разные — один серый, один чёрный. На экране мелькал блогер с бородкой и кольцом в ухе. Я успела заметить заголовок: «Пять признаков, что ваши родители — нарциссы».
Я стояла в дверях с тарелкой. Котлеты, пюре, салат из свежих огурцов. Готовила сорок минут после работы. Ноги гудели — восемь часов за компьютером, цифры, отчёты, сверки. Семьдесят две тысячи в месяц минус налоги.
– Кирилл, я попросила помыть посуду. Одну кастрюлю и две тарелки.
– Вот, – он ткнул телефоном в мою сторону, не глядя. – Вот это и есть контроль. Ты не можешь просто попросить — ты давишь.
Ему девятнадцать. Первый курс колледжа. Дизайн. За который плачу я — тридцать четыре тысячи в семестр. И ещё: телефон — его, сим-карта — моя, интернет — мой, еда — моя, одежда — моя. Я как-то села вечером с тетрадкой и посчитала. Я бухгалтер, считать — моя профессия.
Сорок семь тысяч рублей в месяц. Столько я тратила на Кирилла. Еда, колледж, проездной, телефон, одежда, карманные. Из семидесяти двух. Больше половины моей зарплаты уходило на человека, который зарабатывал ноль рублей и называл меня токсичной.
Я поставила тарелку на стол. Он не шевельнулся.
– Значит, токсичная, – сказала я. – Хорошо. Тогда токсичная мать больше не готовит тебе ужин. Три дня. Готовь сам.
Он даже не повернулся. Пожал плечами:
– Ладно.
За три дня он заказал доставку шесть раз. Бургеры, роллы, пицца. Четыре тысячи двести рублей — с моей карты, привязанной к его телефону. Я увидела СМС от банка утром четвёртого дня. Шесть списаний. Ни одного «спасибо». Ни одной вымытой тарелки из-под доставки — они стояли на его столе, с засохшим соусом.
Я зашла к нему.
– Кирилл, четыре тысячи двести за три дня. С моей карты.
– Ну ты же сказала — сам. Вот я сам заказал.
– На мои деньги.
– Ну а чьи? У меня нет. Ты же не даёшь мне нормально зарабатывать.
Не даю зарабатывать. Я его попросила ровно один раз — летом — устроиться хоть куда-нибудь. Курьером, промоутером, хоть листовки раздавать. Он ответил: «Мне надо найти себя. Я творческий человек, я не могу в макдак». И продолжил лежать на диване.
Я промолчала. Сняла очки, протёрла стёкла. Привычка — когда нервничаю, тру линзы, хотя они чистые. Надела обратно. Вышла.
На работе рассказала Свете — коллега, подруга, двое взрослых сыновей, оба работают с двадцати лет.
– Света, он меня токсичной называет. Каждую неделю. Как по расписанию.
– Двенадцать раз за четыре месяца?
– Минимум.
Она покачала головой.
– Мой старший тоже пробовал. Один раз. Я ему сказала — «токсичная мать больше не оплачивает твой интернет». Через час пришёл извиняться.
Я усмехнулась. У Светы всё просто. У меня — Кирилл. Он не извиняется. Он удваивает ставку.
И он удвоил.
В среду вечером я пришла с работы. Без пятнадцати восемь. В квартире — музыка. Не из наушников. Из колонки. Моей колонки, которую я купила на кухню для подкастов.
В комнате Кирилла — трое. Два парня и девушка, все примерно его возраста. Пепельные волосы, худи, кеды. На полу — пустые стаканы из-под кофе, пакет чипсов, и мой — мой! — плед с дивана, расстеленный на полу.
– Привет, – сказал Кирилл, не вставая. – Это Макс, Даня и Аня. Мы тусим.
Тусим. В моей квартире. Без предупреждения. В половине восьмого вечера в среду, когда мне в семь утра вставать.
– Кирилл, ты мог бы предупредить.
– Мам, это и мой дом. Я имею право.
Макс — или Даня, я не разобрала — хихикнул. Девушка Аня опустила глаза.
Я ушла на кухню. Заварила чай. Они гудели до трёх ночи. Я лежала в своей комнате, смотрела в потолок. Стены в хрущёвке — картон. Каждое слово слышно. Каждый смешок.
В семь утра я встала. Глаза красные, голова тяжёлая. Прошла мимо его комнаты — дверь открыта, все спят на полу, на моём пледе. Квартира пахла чипсами и сладкой жидкостью для электронных сигарет.
Я поехала на работу. На перерыве открыла телефон. Проверила банковские уведомления. Шесть подписок. Стриминги, музыкальные сервисы, облачное хранилище, какой-то дизайнерский сайт. Четыре тысячи семьсот в месяц. Все — с моей карты. Все — его.
Вечером я поменяла пароль от Wi-Fi. Написала новый на бумажке и положила себе в кошелёк.
– Мам, интернет не работает! – крикнул он из комнаты.
– Работает, – ответила я. – Новый пароль. Мой.
– Дай пароль!
– Хочешь интернет — подключи свой. Ты свободный человек.
Он вышел из комнаты. Стоял в коридоре, телефон в руке, чёлка в глаза.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно. И вот ещё — я отключила две подписки. Кинопоиск и музыку. Остальные четыре пока оставила.
– Ты не имеешь права! Это мои подписки!
– С моей карты. Моя карта — мои правила.
Он стоял и смотрел на меня. Я поправила очки. Выдержала взгляд. Девятнадцать лет я смотрела в эти глаза — серые, отцовские. Отец ушёл, когда Кириллу было четыре. Алименты платил два года, потом перестал. С пятнадцатого года — ни копейки. Я не жаловалась. Не плакала при сыне. Тянула одна.
– Ты мне жизнь портишь, – сказал Кирилл. – Я хочу отдельно жить.
– На какие деньги?
– Это твоя проблема. Ты мать.
Моя проблема. Я — мать. Я вырастила его одна. Пятнадцать лет. Без мужа, без помощи, без алиментов. И я — проблема.
Я кивнула. Ничего не ответила. Пошла на кухню готовить ужин. Руки пахли антисептиком, привычка с работы — протираю руки каждый час.
Не прошло и недели. Суббота. Кирилл пригласил тех же — Макса, Даню, ещё какого-то парня, которого я раньше не видела. Я была дома, разбирала документы на кухне.
И услышала его голос. Через стену, через картонную хрущёвскую стену — каждое слово.
– Братан, я тут как в тюрьме живу. Реально. Мать — надзирательница. Вай-фай отключила, подписки порезала. Контроль тотальный.
Смех. Кто-то из ребят:
– Жёстко. Моя хоть не лезет.
– Вот. А моя лезет во всё. Я ей сто раз говорил — это токсичность. Она не слышит.
Я сидела на кухне. Документы перед глазами расплывались. Не от слёз — от усталости. Хотя нет. Немножко от слёз. Самую малость.
Надзирательница. Тюрьма. Токсичность. Пятнадцать лет — одна. Сорок семь тысяч в месяц. Бессонные ночи, когда он болел в детстве. Утренники, на которые я бежала с работы. Репетиторы по математике, когда он съезжал в восьмом классе — восемьсот рублей за занятие, два раза в неделю, полгода. Надзирательница.
Вечером, когда гости ушли, Кирилл вышел на кухню. Я сидела за столом с тетрадкой — той самой, где расходы.
– Мам, мне нужно отдельное жильё, – сказал он. – Серьёзно. Сними мне квартиру. Ты обязана — ты мать.
Я открыла тетрадку. Повернула к нему.
– Вот, смотри. Январь — сорок семь тысяч двести. Февраль — сорок шесть восемьсот. Март — сорок восемь сто. Это на тебя. Моя зарплата — семьдесят две. На себя у меня остаётся двадцать пять тысяч. Из них — коммуналка двенадцать. На жизнь — тринадцать тысяч в месяц. Мне. Мне, Кирилл. Тринадцать тысяч. А ты говоришь — «обязана».
Он не смотрел в тетрадку. Он смотрел в стену.
– Это манипуляция, – сказал он. – Типичный приём. Вызвать чувство вины деньгами.
Манипуляция. Я закрыла тетрадку. Поправила очки. Руки были совершенно сухие — антисептик высушивал кожу до трещин на костяшках.
– Хорошо, – сказала я. – Я сниму тебе жильё.
Он удивился. Не ожидал.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Ты хочешь свободу — получишь свободу.
Он ушёл к себе. Я слышала, как он набирает кому-то сообщение — пальцы стучали по экрану быстро, радостно.
А я открыла ноутбук и начала искать.
Я не искала квартиру. Квартиру-студию в нашем районе — тридцать тысяч в месяц. У меня нет тридцати тысяч. И даже если бы были — зачем? Чтобы он лежал на чужом диване и называл меня токсичной с расстояния в два квартала?
Я искала комнату. В коммуналке. Дешёвую. Настоящую.
Света помогла — у её знакомой была комната в старом фонде. Четырёхкомнатная коммуналка, три соседа. Дом — сталинка, но убитая, без ремонта с девяностых. Девять тысяч в месяц. Дешевле не бывает.
Я поехала посмотреть. Одна, без Кирилла.
Подъезд пах сыростью и кошками. Третий этаж, лестница со сколотыми ступенями. Дверь — обитая дерматином, рваным в двух местах.
Комната — четырнадцать квадратов. Обои в цветочек, пожелтевшие. Окно выходит на помойку. Кровать — панцирная сетка, матрас тонкий, с пятнами. Стол — советский, полированный, одна ножка подложена спичечным коробком.
И клопы. Я увидела их сразу — мелкие коричневые точки вдоль шва матраса. Профессиональный глаз бухгалтера: я замечаю мелочи. Характерные тёмные следы на стене за кроватью.
Хозяйка — бабушка Тамара, восемьдесят лет, глуховатая, в махровом халате.
– Клопы? А, есть маленько. Травили летом, но они ж живучие.
Я стояла посреди комнаты. Смотрела на матрас, на обои, на вид из окна — контейнеры, ворона на крышке бака. Вот она — свобода. За девять тысяч в месяц. Без мамы-надзирательницы, без тотального контроля, без домашней еды и чистого белья.
Я заплатила за месяц вперёд. Девять тысяч. Взяла расписку. Сфотографировала комнату.
На следующий день Кирилл хлопнул дверью.
Именно так — хлопнул. С утра. Я сидела на кухне, пила кофе. Он вышел из комнаты с рюкзаком. Демонстративно. Куртка, кеды, наушники на шее.
– Я ухожу, – сказал он.
– Я знаю.
– Ты даже не остановишь?
– Нет.
– Ты никогда меня не любила. Только контролировала.
Он произнёс это, глядя мне в глаза. Девятнадцать лет. Серые глаза, отцовские. Чёлка пепельная. Рюкзак на одном плече. Мальчик, которого я кормила с ложечки, которому читала на ночь, которого водила за руку через дорогу.
Ты никогда меня не любила.
Я поставила чашку на стол. Медленно. Рука не дрогнула — удивительно.
– Подожди, – сказала я. – Я тебе кое-что нашла.
Достала из сумки распечатку. Адрес, фотографии, цена.
– Комната в коммуналке. Четырнадцать квадратов. Оплачена на месяц. Девять тысяч.
Он взял бумажку. Посмотрел на фото.
– Это шутка?
– Нет. Ты хочешь свободу — вот свобода. Поехали, заселю.
Он стоял и смотрел на распечатку. Потом на меня. Потом снова на распечатку.
– Это же коммуналка, – сказал он.
– Ты зарабатываешь ноль рублей. Я зарабатываю семьдесят две тысячи. Минус сорок семь на тебя. На жильё тебе у меня остаётся ровно столько. Девять тысяч. Это не шутка. Это математика.
– Я не поеду в коммуналку!
– Тогда оставайся. Но тогда — моя кухня, мои правила. Мой Wi-Fi, мои подписки, мой ужин — и моя просьба помыть посуду. Без слова «токсичная». Без «надзирательница». Без «тюрьма». Выбирай.
Он выбрал коммуналку. Из принципа, из упрямства, из девятнадцатилетнего ощущения, что весь мир неправ, а он один всё понимает.
Мы поехали на моей машине. Молча. Двадцать минут через пробку. Он смотрел в окно, наушники в ушах. Я смотрела на дорогу.
Подъезд. Лестница. Дверь с рваным дерматином. Он вошёл, огляделся. Я видела, как дёрнулся его кадык — сглотнул.
Комната. Обои в цветочек. Матрас с пятнами. Окно на помойку.
– Это что? – он показал на стену за кроватью. На тёмные точки.
– Комната за девять тысяч, – сказала я. – Других вариантов в твоём бюджете нет.
Он бросил рюкзак на кровать. Пружины скрипнули.
– Кухня — общая, в конце коридора. Плита газовая, кастрюль нет — надо свои. Стиральная машина — у соседки Тамары, можно попросить, но она плохо слышит. Горячая вода — по расписанию, с шести до девяти утра и с восьми до одиннадцати вечера.
Он молчал. Сел на кровать. Матрас просел.
Я достала телефон. При нём, глядя ему в глаза, отвязала свою карту от его аккаунта. Отключила оставшиеся четыре подписки. Он видел уведомления на своём экране — одно за другим.
– Наслаждайся свободой, – сказала я. И вышла.
В машине я сидела три минуты, не заводя двигатель. Руки на руле. Сухие, в трещинах от антисептика. Очки запотели — или нет, может, это глаза. Я сняла их, протёрла. Надела. Завела машину.
Дома было тихо. Той тишиной, которой не было четыре месяца. Ни музыки, ни топота, ни «ты токсичная». Тишина. Чистая, пустая, звенящая.
Я помыла его чашку — он оставил на столе, с присохшим чаем. Убрала плед обратно на диван. Пропылесосила его комнату. Нашла под кроватью три пустых пачки чипсов и носок. Серый. Второй — чёрный — остался у него.
Вечером позвонила Света.
– Ну что, заселила?
– Заселила.
– И как?
– Тихо.
Света помолчала.
– Он вернётся. Давай спорить — два дня.
Я не стала спорить. Я и так знала.
Первый день он не звонил. Я проверяла телефон каждые полчаса — ни сообщения, ни пропущенного. Гордый. Как его отец. Тот тоже не звонил — одиннадцать лет уже.
Второй день — звонок. Половина десятого вечера.
– Мам.
Голос другой. Не тот, который говорил «токсичная». Не тот, который объяснял мне про гиперконтроль. Тихий. Маленький.
– Мам, тут клопы. Они кусаются. У меня вся рука в укусах. И сосед пьяный, он стучит в стену и матерится. И горячая вода кончилась. И в кастрюле, которую я нашёл на кухне, — оказалась чужая. Бабка орала.
Я молчала. Слушала. Он дышал в трубку — часто, рвано.
– Мам, можно я домой?
– А как же свобода?
Пауза. Длинная. Я слышала, как где-то за стеной бубнит телевизор. Чужой телевизор, чужая квартира.
– Я не хочу свободу, – сказал он.
– Приезжай, – ответила я.
Он приехал через сорок минут. На такси — видимо, занял у кого-то, потому что мою карту я отвязала. Стоял на пороге. Рюкзак на плече. Рука — левая — в красных точках, укусы. Чёлка грязная, глаза мокрые. Не плакал, но вот-вот.
Я стояла в дверях. Очки на носу, халат домашний, тапочки.
Он шагнул внутрь. Бросил рюкзак. И обнял меня. Молча, крепко, уткнувшись лбом в плечо. Как в детстве, когда падал с велосипеда.
Я обняла в ответ. Поправила очки одной рукой — они съехали от его объятия.
Мы стояли в прихожей. Он пах чужой квартирой — сыростью и старой мебелью. Я пахла антисептиком. Мы молчали.
Потом я разогрела ему суп. Он ел на кухне, за нашим столом. Я сидела напротив. Он не поднимал глаз от тарелки.
– Мам, – сказал он, когда доел. – Я помою.
Встал. Взял тарелку. Помыл. Первый раз за четыре месяца — сам, без просьбы.
Я сидела и смотрела. Не улыбалась. Не торжествовала. Просто смотрела.
Прошёл месяц. Кирилл живёт дома. Моет посуду — не каждый раз, но через раз. Слово «токсичная» не произносит. Но и «спасибо» не говорит. Разговариваем мало. Он уходит утром в колледж, приходит вечером, сидит в комнате с телефоном. Дверь закрывает, но тихо, без хлопка.
Устроился курьером. Два раза в неделю, по выходным. Мне не сказал — я узнала от Светы, её сын видел Кирилла с рюкзаком-термосом в нашем районе. Я промолчала. Спрашивать не стала.
Подписки не подключил. Wi-Fi пользуется — я дала ему пароль на следующий день после возвращения. Без условий. Просто дала.
Карту свою я к его телефону не вернула. Он не попросил.
Комнату я оплатила на месяц — девять тысяч. Он вернулся через два дня. Двадцать восемь дней оплаты сгорели. Девять тысяч на ветер. Или не на ветер — на урок. Дорогой получился урок. Или дешёвый — смотря с чем сравнивать.
Иногда я захожу к нему в комнату — позвать ужинать. Он сидит за столом, в наушниках, рисует что-то на планшете. Без чёлки — подстригся, сам, коротко. Когда я вхожу — вынимает один наушник. Не оба. Один.
Этого пока достаточно.
Тетрадка с расходами лежит в ящике кухонного стола. Я больше не считаю. Не потому что перестала тратить. Потому что устала складывать цифры, за которые тебя называют надзирательницей.
Я перегнула — специально с клопами? Или по-другому он бы не понял?
***
То, что вы искали: