– Ребёнку нужны кружки. Ребёнку нужен репетитор. Ребёнку нужна нормальная жизнь.
Юля стояла напротив судьи и загибала пальцы. Маникюр свежий – бежевый, с блёстками. На запястье – браслет, которого я не видел во время брака.
Семьдесят пять тысяч рублей в месяц. Она просила семьдесят пять. На ребёнка.
Кириллу тогда было пять. Мы развелись год назад. Развод был тихий – без скандалов, без битой посуды. Просто перестали. Я – программист-фрилансер, она – администратор в стоматологии. Разошлись, разъехались. Кирилл остался с ней. Я снял квартиру в двадцати минутах, чтобы быть рядом.
Первые полгода после развода я платил добровольно. Сорок семь тысяч пятьсот – двадцать пять процентов от дохода. Я зарабатывал около ста девяноста в месяц. Фриланс, удалёнка, заказы через три платформы. Нестабильно, но в среднем – сто девяносто. Хороший месяц – двести двадцать. Плохой – сто пятьдесят. Но сорок семь с половиной я переводил каждое пятнадцатое число. Без задержек. Без напоминаний.
Кириллу я покупал отдельно. Куртку на осень – четыре с половиной тысячи. Кроссовки – три двести. Конструктор на день рождения – две семьсот. Это не шло в алименты, это – сверху. Потому что он мой сын.
Но Юле было мало.
Она подала в суд через полгода после развода. Требование – фиксированная сумма: семьдесят пять тысяч. Основание: «отец имеет нестабильный доход, ребёнку необходимо гарантированное содержание». И список: репетитор по английскому – восемь тысяч. Бассейн – шесть. Одежда – пятнадцать. Питание – двадцать. Проезд – пять. Прочее – двадцать одна тысяча.
Прочее. Двадцать одна тысяча на «прочее». Я спросил у юриста, что такое «прочее». Он пожал плечами.
Суд посмотрел мои доходы. Справки, выписки, декларация. Назначил двадцать пять процентов – сорок семь тысяч пятьсот. Те же деньги, которые я и так платил.
Юля вышла из зала с таким лицом, будто ей недодали сдачу в магазине. Я стоял в коридоре, тёр переносицу – привычка от очков, красная полоска на носу, мать всегда говорила: «Андрей, не три, будет раздражение».
Кирилл ждал у бабушки. Я забрал его вечером. Мы ели пиццу и собирали конструктор. Он не знал про суд. И не должен был.
Через полгода она подала снова. На увеличение.
Второй суд – осень две тысячи двадцать четвёртого. Юля пришла с новым адвокатом. Костюм, портфель, уверенный голос.
– Ответчик скрывает доходы, – говорил адвокат. – Его реальный заработок превышает заявленный. У нас есть основания полагать, что фактический доход составляет не менее двухсот пятидесяти тысяч рублей в месяц.
Двести пятьдесят. Откуда она взяла? Может, помнила, как я однажды получил крупный заказ. Может, посчитала по образу жизни. А может – выдумала, и адвокат округлил для убедительности.
Я принёс декларацию. Выписки. Скриншоты платформ с историей заказов. Средняя – сто девяносто. Не двести пятьдесят.
Суд оставил сорок семь пятьсот. Юля проиграла второй раз.
Но между первым и вторым судом произошло другое.
Встречи с Кириллом. По решению суда – четыре дня в месяц. Каждую вторую субботу и воскресенье. Я приезжал. Звонил в домофон. Ждал.
– Кирилл заболел, – сказала Юля в первый раз. – Насморк. Лучше не сегодня.
Я приехал через неделю. Внеплановое.
– У него утренник, – сказала она. – Мы готовимся. Не отвлекай.
Ещё через две недели.
– Планы поменялись. Мы у бабушки. Приезжай в следующие выходные.
Три раза за два месяца я приехал впустую. Стоял у подъезда, тёр переносицу, смотрел на окна третьего этажа. Свет горел. Кирилл был дома. Я это знал, потому что видел его силуэт в окне – маленький, с поднятой рукой. Он махал. А потом его оттаскивали от окна.
Я позвонил юристу. Он сказал: «Фиксируй. Записывай каждый отказ. Пригодится».
Я фиксировал. Дата, время, причина отказа. Тетрадка в клетку. Семь записей за четыре месяца. Семь раз я не увидел сына.
А потом я открыл Юлин инстаграм. Не специально – он выскочил в рекомендациях. Алгоритмы знают, на что ты смотришь, даже когда не хочешь.
Фото: Юля в ресторане. Стейк, вино, свечи. Подпись: «Вечер для себя. Мама тоже заслуживает отдыха».
Фото: новая куртка. Кожаная, с мехом. «Побаловала себя. Зима близко».
Фото: маникюр. Бежевый с блёстками. «Ухоженная мама – счастливая мама».
Я закрыл телефон. Потёр переносицу. Красная полоска. Привычка.
Сорок семь тысяч пятьсот. Я прикинул: бассейн для Кирилла – шесть. Репетитор – восемь. Одежда – пусть десять, с запасом. Питание – да, двадцать, допустим. Итого – сорок четыре. Оставшиеся три с половиной – на «прочее».
Но куртка стоит тысяч двадцать. Ресторан – пять-семь. Маникюр каждые две недели – три. Откуда? Зарплата у неё – тридцать пять тысяч. Плюс мои сорок семь. Итого – восемьдесят две. Минус квартира, коммуналка, еда для двоих. Остаётся тысяч тридцать. На ребёнка, на себя, на всё.
Но если из алиментов на Кирилла реально уходит тысяч пятнадцать-двадцать, а остальные тридцать – на куртку, ресторан и маникюр, то я кормлю не сына. Я кормлю её образ жизни.
Может, я был неправ. Может, я считал предвзято. Но цифры – вещь упрямая.
Через месяц она подала третий иск.
Третий иск – январь две тысячи двадцать шестого. Снова фиксированная сумма. Снова семьдесят пять тысяч.
На этот раз Юля подготовилась. Расчёт расходов на ребёнка – лист А4, напечатанный, с таблицей. Репетитор по английскому – двенадцать тысяч. Бассейн – восемь. Художественная школа – шесть. Одежда и обувь – пятнадцать. Питание – двадцать. Проезд – пять. Прочее – девять. Итого – семьдесят пять тысяч ровно.
Художественная школа. Кирилл ни разу не рисовал при мне. Ни разу за четыре дня в месяц.
Суд принял иск к рассмотрению. Дата заседания – март.
В феврале я был у друга Валеры. Сидели на кухне, пили чай. Я рассказал.
– Семьдесят пять? – Валера поставил чашку. – Это же почти вся твоя зарплата.
– Не зарплата. У меня нет зарплаты. Фриланс. Поэтому она и лезет – нестабильный доход, можно трактовать как угодно.
– А если бы у тебя была зарплата?
– Тогда двадцать пять процентов от неё. Как у всех.
Валера помолчал. Потом сказал:
– Устройся.
– Куда?
– Куда-нибудь. Официально. На минималку. А остальное – мимо.
– Мимо – это как?
– Крипта. Открываешь кошелёк. Заказчики платят туда. Ни банк, ни пристав, ни суд – не увидят.
Я смотрел на него. Он смотрел на меня.
– Это нечестно, – сказал я.
– А семьдесят пять тысяч за маникюр – честно?
Я потёр переносицу. Красная полоска.
Через неделю я устроился дворником. Управляющая компания «Чистый двор». Район Бирюлёво. Двадцать две тысячи рублей в месяц. График – с шести до десяти утра. Метла, лопата, мешки для мусора.
В первый рабочий день мне выдали оранжевые перчатки. Новые, жёсткие, с логотипом. Я положил их в карман куртки. Вышел во двор. Шесть утра, февраль, темно. Фонарь жёлтый, снег серый.
Я мёл. Вправо-влево. Вправо-влево. Метла шуршала. Мимо прошла женщина с собакой. Не посмотрела. Мимо проехала машина. Не посмотрела. Я был невидимый. Дворник. Двадцать две тысячи.
В десять утра я пришёл домой. Сел за компьютер. Открыл платформу с заказами. Три проекта в очереди. Сто девяносто тысяч в этом месяце. Но теперь – на криптокошелёк. Ни на каком счёте. Ни в какой декларации.
Алименты пересчитали автоматически. Двадцать пять процентов от двадцати двух тысяч – пять тысяч пятьсот рублей. Я перевёл Юле первого марта.
Она позвонила через сорок минут.
– Ты что, издеваешься?! Пять с половиной?!
– Двадцать пять процентов от зарплаты, – сказал я. – По закону.
– Какой зарплаты?! Ты программист! Ты зарабатываешь двести тысяч!
– Я дворник. Двадцать две тысячи. Официально. Справка из бухгалтерии.
Тишина. Три секунды. Потом крик.
– Ты! Специально! Устроился дворником, чтобы не платить ребёнку! Ты мразь, Андрей! Я подам на тебя! Я всё докажу!
Я положил трубку. Потёр переносицу.
Юля подала жалобу приставам. Приставы проверили. Трудовая книжка – «Чистый двор», должность – дворник, оклад – двадцать две тысячи. Банковские счета – пусто, кроме зарплатной карты. Ни вкладов, ни переводов, ни накоплений. Крипта невидима. Кошелёк на телефоне, пароль на телефоне, деньги – в блокчейне.
Приставы закрыли проверку. Всё чисто.
Юля перезвонила через неделю. Голос ледяной.
– Я знаю, что ты делаешь. И я найду твои деньги.
– Удачи, – сказал я.
И положил трубку.
Вечером я сидел на кухне. Оранжевые перчатки лежали на полке – жёсткие, почти не ношеные. Я работал дворником три часа в день. Остальные восемь – программистом. Сто девяносто тысяч в месяц капали в кошелёк, который не существовал ни для суда, ни для приставов, ни для Юли.
Я смотрел на перчатки. Потом на телефон. Открыл кошелёк. Баланс – четыреста двенадцать тысяч. Два месяца. Нетронутые.
Я выиграл. Система, которая забирала у меня пятьдесят тысяч в месяц на маникюр бывшей жены – я её обошёл. Чисто, легально, без единого нарушения. На бумаге.
Но рука потянулась к переносице. И красная полоска на носу горела.
В субботу приехал Кирилл. Я забрал его в десять утра. Юля стояла в дверях и смотрела сквозь меня. Не сказала ни слова. Кирилл вышел с рюкзаком. Семь лет. Курточка – та, которую я купил осенью. Кроссовки – те, что я купил в сентябре.
Мы шли к машине. Кирилл молчал. Обычно он начинал болтать с порога – про школу, про друга Мишу, про новый мультик. В этот раз – молчал.
В машине я включил музыку. Он смотрел в окно.
– Кир, всё нормально?
Он повернулся. Глаза – большие, серые, Юлины.
– Пап, мама сказала, ты теперь бедный.
Руки на руле. Красный свет впереди.
– Она сказала, ты стал дворником. Это правда?
– Я работаю дворником, да.
– А почему? Ты же в компьютере работал.
– Так получилось, Кир.
Он помолчал. Потом достал из моего кармана оранжевую перчатку. Повертел в руках. Понюхал – она пахла резиной и холодом.
– Пап, ты правда мусор убираешь?
– Да.
Он положил перчатку обратно. Отвернулся к окну. И сказал тихо, почти шёпотом:
– Не приходи на линейку, ладно? Ребята узнают.
Зелёный свет. Я поехал. Руки на руле. Переносицу не тёр – обе руки заняты. Но полоска горела. И что-то внутри тоже.
Мы приехали домой. Ели макароны. Смотрели мультик. Потом я достал из шкафа коробку.
– Это тебе.
Велосипед. Синий, с переключателем скоростей, с фонарём. Кирилл давно хотел. Я купил за наличные. Двадцать одну тысячу. Из криптокошелька – вывел через обменник, снял кэш, заплатил в магазине.
Кирилл обрадовался. По-настоящему – глаза загорелись, рот открылся, руки схватили руль. Он крутил педали в коридоре, пока я держал заднее колесо.
Потом остановился. Посмотрел на меня.
– Пап, откуда у дворника деньги на велик?
Я не ответил. Потрепал его по голове. Он не стал переспрашивать. Но я видел – он думал. Ему семь. Но он уже умеет складывать.
Вечером, когда Кирилл уснул, я сидел на кухне. Оранжевые перчатки на полке. Телефон на столе. Криптокошелёк – баланс мигнул уведомлением: поступление, очередной заказ.
Я смотрел на экран. Сто девяносто тысяч в месяц. Невидимые. Мои. Ни Юля, ни приставы, ни суд – никто не видит. Я выиграл.
Но сын спросил, откуда у дворника деньги на велосипед. И попросил не приходить на линейку.
Валера позвонил.
– Ну как, работает схема?
– Работает.
– Вот видишь. Я же говорил.
– Говорил.
– Ты выиграл, Андрюх.
– Выиграл.
Я положил трубку. Перчатки лежали на полке. Оранжевые, жёсткие, с логотипом «Чистый двор». Рядом – телефон с кошельком, в котором больше денег, чем Юля видела за полгода.
Я выиграл.
Прошло два месяца. Я работаю дворником. Каждое утро – метла, мешки, двор. Четыре часа. Потом – домой, за компьютер. Код, макеты, созвоны. Сто девяносто тысяч в месяц. Невидимых.
Юля подала апелляцию. Суд проверяет. Пока – тишина. Приставы приходили ещё раз, посмотрели счета. Пусто. Ушли.
Кирилл приезжает на выходные. Но стал тише. Раньше трещал без умолку – теперь выбирает слова. Не спрашивает про работу. Не спрашивает, почему я живу в однушке, а катаюсь на старой машине. Просто молчит.
На прошлой неделе мы ходили в парк. Он катался на велосипеде – том самом, синем, с фонарём. Смеялся. Потом упал, ободрал коленку. Я достал пластырь из кармана – рядом с оранжевыми перчатками. Он посмотрел на перчатки. Потом на меня.
– Пап, а ты всегда будешь дворником?
– Не знаю, Кир.
Он кивнул. Сел на велосипед. Поехал дальше. Не оглянулся.
Юля в инстаграме выложила фото – Кирилл на фоне новой детской площадки. Подпись: «Одна ращу, одна кручусь. Папа скинул пять тысяч и думает, что отец».
Четыреста лайков. Шестьдесят комментариев. «Держись, дорогая!», «Мужики – это мужики», «Алименты – позор страны».
Пять тысяч пятьсот. Столько я плачу. По закону. По справке. По бумаге.
А на кошельке – четыреста тысяч. Мои. За которые я работаю. За которые я сижу по десять часов в день. Но которых не существует. Для суда, для Юли, для Кирилла – я дворник с двадцатью двумя тысячами.
Валера говорит – я выиграл. Юля не получит ни копейки сверху. Приставы бессильны. Закон – на моей стороне.
Но Кирилл попросил не приходить на линейку. И спросил, откуда у дворника деньги на велосипед. И замолчал, когда увидел оранжевые перчатки.
Я спрятал деньги от бывшей жены. Устроился дворником, чтобы платить пять с половиной вместо пятидесяти. Она тратила алименты на рестораны, а не на сына. Она три раза подавала в суд и не давала мне видеться с Кириллом. Она врала в заявлениях и учила его, что папа – плохой.
Но сын сказал: «Мне нужен папа, а не деньги». Он не знает про крипту, про схему, про кошелёк. Он знает, что папа – дворник. И что на велосипед у дворника денег быть не должно.
Я наказал Юлю. Или я наказал его?
Перегнул? Или она сама довела? А вы бы как поступили?