Я сидела в старом продавленном кресле и смотрела на снег за окном.
– Ань, ну ты едешь? Там уже «Ирония судьбы» началась!
– Я не приду, мам.
– Опять будешь в окно смотреть? Тридцать лет уже, не девочка.
– Не девочка, – согласилась я.
И осталась дома.
====
Кресло скрипнуло, как старый друг, у которого болят суставы. Я провела ладонью по потёртому подлокотнику и провалилась в прошлое. На целых двадцать два года назад.
Тогда это кресло казалось мне огромным, как бабушкин сундук. Мне было восемь, за окном валил первый снег, а я ждала маму.
– Слезай с подоконника, Анька! – кричала из коридора бабушка Нюра.
Но я не слезала. Я прижималась носом к ледяному стеклу, и на нём тут же появлялось мутное пятнышко дыхания. Я рисовала пальцем рожицу и смотрела, как она исчезает. Во дворе уже зажглись фонари, и снег под ними казался оранжевым и тёплым, как бабушкины пирожки, которые ждали меня на кухне.
Тётка Зина, наша соседка, выгуливала свою толстую таксу. Такса писала на единственное дерево во дворе, а тётка Зина смотрела на часы и что-то считала в уме. Наверное, сколько ещё гулять. Двойняшки из третьего подъезда тащили санки и орали дурниной. Обычная жизнь. А я ждала.
Мама обещала принести торт, вафельный, с орешками. Я его хотела целую вечность и представляла, как мы сядем вечером пить чай, я отломлю кусочек хрустящей вафельки, а она похрустит на зубах. Я так явно это чувствовала, что во рту даже стало сладко.
– Иди ужинать, ждун! – бабушка вытерла руки о фартук и встала рядом. Она была маленькая, сухонькая, пахла пирожками и немного – теми старыми духами, что стояли в пузатом флаконе на комоде. – Ждать – это тоже труд, Аня. Тяжёлый.
– А почему мамы нет? – спросила я, не оборачиваясь.
– Работает, – вздохнула бабушка. – Иди ешь.
– Не хочу.
– А пирожки с капустой?
Я задумалась. С капустой я любила. Но и торт хотелось.
– Я подожду маму, – решила я. Бабушка только рукой махнула и ушла, бросив на кресло свой клубок для вязания. Он упал и покатился по полу, а я слезла его ловить. В этом клубке было что-то уютное, ниточка тянулась за ним, как след. Я поймала его, понюхала – шерстью пахнет, бабушкой. Положила в корзинку и снова залезла на подоконник.
А снег всё валил. Он уже припорошил скамейку, где летом сидели старухи, и крыши машин во дворе стали пушистыми и белыми. И тут я поняла. Я вдруг отчётливо осознала: мама не идёт, потому что она готовит мне сюрприз. Она специально задерживается, чтобы купить не просто торт, а что-то такое... волшебное. И этот снег – он ведь просто так не идёт. Это она его попросила. Для меня.
Мама пришла, когда я уже почти спала, сидя в кресле. Она пахла холодом и типографской краской, щека у неё была колючая от ветра. И вместо торта она протянула мне сетку с мандаринами.
– Прости, дочь, – выдохнула она. – Твоего торта не было, взяла мандарины. Тортик... в следующий раз, а?
Я молчала. Обида комом застряла в горле. А потом пришла бабушка, заворчала: «Раздевайся давай, пойдемте ужинать», – и поставила чайник. Мы сидели втроём на кухне, чистили мандарины, и их резкий, праздничный запах мешался с паром от чая и бабушкиными пирожками. Мама гладила меня по голове шершавой ладонью и улыбалась устало. И я вдруг поняла, что мандарины – это даже лучше, чем торт. Потому что они есть, и мама – вот она, рядом. И снег за окном всё идёт. Почти волшебно.
====
В семнадцать лет это кресло стало моим штабом. Я сидела в нём, поджав ноги, и ждала Юру.
Он жил в соседнем дворе, в такой же коммуналке, только этажом выше. Я видела его из окна – сначала просто мальчишку с гитарой, который вечно торчал на лавочке с компанией. Потом, летом, мы познакомились. Он провожал меня до подъезда и смотрел так, что у меня подкашивались колени. Длинный, тощий, смешные вихры торчат в разные стороны, а глаза – серьёзные.
– Спой что-нибудь, – попросила я тогда.
– А чего спеть? – он засмущался, перебирал струны.
– Ну, своё.
– Своё ещё не написал. Всё никак не придумаю, о чём.
– Обо мне напиши, – ляпнула я и сама покраснела.
Он засмеялся. И сказал, что напишет.
А в этот вечер мы договорились пойти в кино. На последний сеанс, на какой-то дурацкий фильм, который мне был вообще не нужен. Мне нужен был он. Я надела новое платье, лёгкое, ситцевое, и сидела в кресле у открытого окна. Лето было душное, пахло асфальтом после дождя и жаренными семечками из ларька. Я крутила в руках телефон, ждала звонка.
Во дворе уже зажглись фонари, и под одним из них, на нашей скамейке, было пусто. Я прокручивала в голове, как он подойдёт, как свистнет, как я небрежно выйду, будто и не ждала вовсе. «А, это ты, – скажу. – А я и не думала, что ты придёшь. Так, сидела, в окно смотрела». А сама улыбаться буду до ушей.
В коридоре загремел дядя Коля. Он всегда что-то чинил на общей кухне и матерился так, что стёкла дрожали.
– Чтоб тебя там разорвало, зараза ржавая! – гремело из-за стены. – Сто лет стояла, а тут на тебе, потекла!
Романтика, конечно, была убита наповал. Я закрыла окно, но стало душно. Открыла снова. Юра не шёл.
Я смотрела на часы каждые пять минут. Половина восьмого. Без двадцати. Без пятнадцати. Восемь. Я начала злиться. Потом придумывать причины. Автобус сломался. Его мама заболела. Его заставили сидеть с младшим братом. Я готова была простить всё, что угодно, только бы он пришёл.
В половине девятого во дворе заиграла гитара. Кто-то из компании его друзей сидел на той самой скамейке и пел Высоцкого. «Если друг оказался вдруг...» Сердце сжалось – может, это он? Я вглядывалась в темноту, но там был не Юра. Там был толстый Лёшка с пятого этажа.
Я теребила мочку уха, пока она не покраснела и не заболела. Платье казалось уже не красивым, а дурацким. Ситец лип к спине.
Он не пришёл. Ни в девять, ни в десять. В одиннадцать я выключила свет и легла в кровать, но ещё долго смотрела в потолок.
Утром я увидела Юру из окна. Он сидел на той самой скамейке, веселый, загорелый, и трепал за ухо какую-то девчонку. Мою подружку, между прочим, Лидку из пятьдесят второй квартиры.
Я вылетела на улицу. Подошла. Они засмеялись, увидев меня.
– О, Анька! – обрадовался Юра, как будто ничего не случилось. – А мы с Лидкой вчера на дачу к её родителям ездили. Шашлыки жарили. Классно! А ты чего?
– Мы же договорились, – сказала я тихо. – В кино.
– Ой, – он хлопнул себя по лбу. – Слушай, замотался совсем. Извини, забыл.
Забыл. Он просто забыл. А я тут в красивом платье, с репетициями, с сердцем, которое выпрыгивало.
Я повернулась и ушла. Поднялась в свою комнату, села в кресло. Посмотрела на пустую скамейку. Ничего. Никого.
====
В двадцать лет я снова сидела в этом кресле и смотрела на дождь. Тот случай я почти забыла, вернее, задвинула подальше, в тот ящик памяти, откуда не хочется ничего доставать. Но однажды в метро, на станции «Площадь Восстания», я выходила из вагона и нос к носу столкнулась с ним. Он был в военной форме, с короткой стрижкой, но глаза те же – насмешливые, тёплые.
– Анька! – заорал он так, что люди обернулись. – Ты? Стоять!
Я замерла. Он подскочил, схватил за плечи, чмокнул в щёку.
– Слушай, ты где пропадала? Я тебя искал! – врал он, наверное, сам себе веря. – Дай номер, давай встретимся! Я после армии, всё по-новому. Давай?
Я дала. Дура. Написала ему в блокноте, который всегда носила с собой. Он пообещал позвонить в субботу, зайти в шесть.
В субботу я опять нарядилась. Платье уже не ситцевое, а тёплое, вязаное, купила на стипендию. Села в кресло в пять, открыла окно – пахло сыростью и мокрыми листьями. Я смотрела на дорожку, по которой он должен был прийти. Шесть. Полседьмого. Я начала грызть ноготь на указательном пальце – привычка, которую приобрела в институте от нервов. Семь. В семь пятнадцать зазвонил телефон. Я посмотрела на экран – Юра. Сердце подпрыгнуло и упало.
– Ань, – голос виноватый, но сквозь вину пробивается веселье. – Слушай, тут дело у меня, срочное. Я завтра зайду, честно!
Я молчала.
– Ань, ты чего? Не обижайся, ну правда, срочно. Мы ж не виделись сто лет. Давай завтра?
– Давай, – сказала я. И отключилась.
Я ещё долго сидела в кресле. Стемнело, зажглись фонари, дождь усилился. Потом я пошла на кухню, сварила пельмени и съела их прямо из кастрюли, глядя, как закипает вода. Пельмени были безвкусными, но я их жевала и думала: «Ну почему? Почему я опять?» Ответа не было.
В двадцать пять я сидела в этом же кресле и смотрела на дождь. Осень лупила по стёклам мокрыми листьями, и от этого в комнате казалось ещё темнее. Я уже давно не жила с мамой и бабушкой. Коммуналка моя, комната моя, жизнь моя. Только вот кресло осталось. Старое, облезлое, но удобное. Я иногда курила в форточку, хотя бросила года три назад. А в такие вечера, как сегодня, срывалась. Сигарета в одной руке, телефон в другой. Я ждала.
Юра объявился сам. Через соцсети. Написал: «Привет, Аня. Помнишь меня? Давай встретимся?»
Помнила ли я? Ха. Восемь лет прошло, а я помнила каждую чёрточку. Как он с гитарой сидел, как вихры торчали. Как забыл про кино. Я, дура, даже стихи ему писала. В толстую общую тетрадь, с рифмами вроде «любовь-морковь» и «кровь-свекровь». Сейчас перечитала – смешно. До слёз смешно. Но тетрадь выкинуть не поднялась рука.
Мы договорились на семь. Он сказал, что приедет. Работает теперь в какой-то серьёзной фирме, ездит на машине, взрослый. Я прибралась в комнате, достала красивую чашку, испекла печенье (кривое, но своё). Надела не ситцевое платье, а простые джинсы и мягкий свитер. Чтобы не как тогда.
Я села в кресло и стала ждать. За окном моросил дождь, и фонари отражались в мокром асфальте. Я смотрела на своё отражение в тёмном стекле – худое лицо, тени под глазами. Уже не девочка. Совсем не девочка.
Семь часов. Половина восьмого. Восемь. Я теребила мочку уха. Телефон молчал. Дождь усилился, забарабанил по карнизу. Я смотрела на пустую дорогу, по которой он должен был приехать, и понимала, что ничего не изменилось. Я всё та же дура, которая ждёт у окна.
В половине девятого телефон зазвонил.
– Ань, привет, – голос усталый, чужой. – Слушай, такой аврал на работе, завал полный. Я не вырвусь никак. Может, на выходных?
– На каких? – спросила я.
– Ну, на следующих. Я наберу.
Он сбросил. Я посидела ещё минуту, глядя на телефон. Потом встала, открыла ящик, достала ту самую тетрадь со стихами. Пролистала. «Ты мой свет в окошке...», «Твои глаза, как небо...». Кошмар. Я засмеялась. Громко, в пустой комнате. Смех вышел с хрипотцой, как у старой тётки.
Я закрыла тетрадь и убрала её обратно. Пошла на кухню, заварила крепкий чай, взяла кривое печенье и вернулась в кресло. Села, поджав ноги, и стала смотреть на дождь. И вдруг меня отпустило. Я поняла, что не злюсь. Не обижаюсь. Мне даже не грустно. Мне просто... спокойно. Я ждала не его, дура. Я ждала себя. Ту восемнадцатилетнюю дурочку в ситцевом платье, которая верила в сказки. Я хотела, чтобы он пришёл и доказал мне, что та сказка была настоящей. Но он не пришёл. И сказки никакой не было. Была только я. В кресле. И дождь. И это было нормально.
====
В двадцать восемь я уже не ждала. Совсем. Я выучила урок. Жизнь текла своим чередом: работа, редкие свидания, которые ничем не заканчивались, подруги с детьми, которым я завидовала, но не сильно. Кресло скрипело, но стояло крепко. Иногда я сидела в нём с книжкой, иногда просто смотрела в окно на шумный двор.
Сегодня мне тридцать. За окном снова снег. Сильный, густой, как в детстве. Я сижу в кресле, пью чай и жду... а кого я, собственно, жду?
Все та же коммуналка, только соседи другие. Дяди Коли давно нет, тётки Зины с таксой тоже. Мама вышла замуж и живёт теперь в другом районе. Бабушка... бабушка умерла пять лет назад. А кресло осталось. Я его перетаскивала с собой по всем углам этой комнаты, и оно, скрипучее, продавленное, стоит здесь, как память. Как часовой.
На календаре – тридцать первое декабря. Новый год. В коридоре соседи громят посуду и орут – у них там праздник. А у меня тишина. Я специально никуда не пошла. Мама звонила, звала к себе, с её новым мужем знакомиться. Голос у неё был виноватый, она стеснялась, что бросила меня одну.
– Мам, я уже сплю, – соврала я. Хотя было только девять вечера.
– Ань, ну как спят в Новый год? Приезжай, мы стол накрыли, ёлка у нас...
– Я правда устала. В другой раз. С праздником.
Я нажала отбой и посмотрела на снег. Где-то во дворе уже начали запускать фейерверки. Цветные вспышки разрывали темноту, освещали заснеженные крыши машин, деревья в парке. Люди бежали с сумками, тащили ёлки, бутылки шампанского торчали из пакетов. Все спешили, все куда-то бежали, к кому-то. А я сидела в кресле и смотрела.
В комнате пахло хвоей. Я поставила маленькую ёлочку на комод, повесила пару старых игрушек, которые нашла в бабушкином сундуке. Сундук я открыла сегодня утром. Там, среди выцветших фотографий и пожелтевших кружевных салфеток, я нашла клубок. Тот самый. Бабушкин. Он так и лежал там, рядом со спицами, будто она только вчера его отложила. Я взяла его в руки, понюхала. Шерстью пахнет. Бабушкой.
А ещё там была фотография. Старая, чёрно-белая. Мои родители, молодые, смеются. Мама в коротком платье, с начёсом, папа в джинсах и клетчатой рубашке. Они обнимаются около какого-то фонтана. Красивые. Счастливые. Я долго смотрела на неё. Они ведь тоже когда-то ждали друг друга. И дождались. А потом разбежались. Так бывает.
Я засунула фотографию обратно в сундук, закрыла крышку. И вдруг захотела пирожков. Бабушкиных, с капустой. Тех самых, пахучих.
Я пошла на кухню, достала муку, капусту, яйца. Бабушкина тетрадка с рецептами, потрёпанная, в пятнах от теста, лежала на полке. Я открыла на заложенной странице.
Пирожки, конечно, получились не такие. Тесто прилипало к рукам, капуста вываливалась. Но когда они запеклись в духовке, по кухне поплыл тот самый запах. Бабушкин. Домашний. Я даже зажмурилась.
Я вернулась в комнату с тарелкой пирожков, поставила на пол у кресла, налила себе горячего чаю. Фейерверки за окном гремели уже вовсю. Часы показывали без пяти двенадцать. Где-то там, в других квартирах, люди поднимали бокалы, кричали «Ура!», целовались. А я сидела в своём старом кресле, жевала чуть подгоревший пирожок и смотрела на снег.
Я улыбнулась сама себе. Привычка. Вековая привычка. Сидеть у окна и ждать. Ждать маму, ждать Юру, ждать чуда. Ждать, что жизнь начнётся завтра, с понедельника, с Нового года.
Бой курантов донёсся из телевизора у соседей. Гулко так, торжественно. Я подняла свою кружку с чаем.
– С новым счастьем, Аня, – сказала я вслух. – С новым, а не с тем, которое всё ждёшь.
Я отпила чай. Пирожок был тёплым и мягким. За окном снегопад усилился, и где-то в этой белой круговерти мелькнула тень. Наверное, кто-то тоже спешил домой, к своим.
А я уже была дома. В своём старом кресле. С пирожками, чаем и тишиной.
И я никого не ждала.
Пальцы сами собой потянулись к мочке уха. Я отдёрнула руку и засмеялась. Дурацкая привычка. Ладно, пусть будет.
Снег падал и падал, укутывая город в вату, пряча все дороги и тропинки. Может, и правда, чтобы никто никуда не спешил. Чтобы просто сидели и смотрели. Как я.
Я доела пирожок, допила чай и положила голову на спинку кресла. Фейерверки продолжались. Огни в окнах. А я всё смотрела на снег.
В дверь тихонько постучали.
Я замерла.
Стук повторился. Негромко, но настойчиво.
Я посмотрела на часы. Полпервого ночи. Кому я могла понадобиться в такое время?
В голове пронеслась тысяча мыслей: мама, соседи, милиция... Я встала, на цыпочках подошла к двери.
– Кто там? – спросила я шёпотом.
За дверью помолчали. Потом незнакомый, чуть хриплый голос ответил:
– Аня, это... это Юра. Можно войти?
Я прислонилась лбом к холодному косяку и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле.
А за окном всё так же валил снег.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать: