Муся не притронулась к завтраку.
Я стояла над голубой миской с рыбками и смотрела на нетронутый корм. Одиннадцать лет она прибегала на звук пакета. Каждое утро — как по часам.
Сегодня даже не подняла голову.
– Мусенька?
Она лежала на своём месте у батареи. Свернулась клубком, спрятала нос в лапы. Я присела рядом, погладила. Шерсть тусклая, не такая, как обычно.
– Что с тобой, маленькая?
Муся приоткрыла глаза. Зелёные, с золотыми крапинками. Посмотрела на меня и снова закрыла.
Мне восемьдесят лет. Я знаю, как выглядит тот, кому плохо.
***
Мусю мне подарили одиннадцать лет назад.
Коля только что умер. Я жила одна в квартире, где мы провели вместе сорок два года. Коля звал меня Зайкой — каждое утро, сорок два года подряд. «Доброе утро, Зайка». Дети ни разу не спросили, как я без этого.
Виктор приехал тогда на похороны. Остался на три дня, помог с бумагами.
– Мам, тебе нужна компания, – сказал он перед отъездом.
Поставил на пол переноску. Внутри сидел серый котёнок с испуганными глазами.
– Это чтобы тебе не было одиноко.
Я хотела сказать, что мне нужна не кошка. Что мне нужны они — живые, рядом, хотя бы иногда. Но промолчала. Виктор торопился на поезд.
Котёнка назвала Мусей. Она пряталась под диваном три дня, потом вылезла. Понюхала мою руку и осталась.
С тех пор дети звонят по праздникам. Новый год, день рождения, Восьмое марта. Виктор — коротко, по делу. Лена — дольше, но всегда торопится. Внуки не звонят вообще. Им некогда, я понимаю. Своя жизнь.
А Муся — всегда здесь.
***
На третий день она перестала пить.
Я позвонила в ветеринарную клинику на Ленина. Записали на завтра, но я попросила сегодня. Голос дрожал, и девушка на том конце согласилась.
– Приезжайте к четырём.
Переноску я нашла на антресолях. Та самая, в которой Виктор привёз Мусю. Пыльная, с оторванной ручкой.
Муся не сопротивлялась, когда я её укладывала. Это напугало меня больше всего.
В клинике пахло антисептиком и страхом. Чужие кошки мяукали из переносок, собака скулила в углу. Муся молчала.
Молодой ветеринар осмотрел её, пощупал живот, посветил в глаза.
– Почки, – сказал он. – Хроническая болезнь. У возрастных кошек бывает.
– Ей одиннадцать лет.
– Для кошки это уже возраст. Нужно лечение. Капельницы, специальный корм, препараты.
Я слушала, но слова доходили как сквозь вату. Почки. Лечение. Болезнь.
– Сколько?
Он назвал сумму. Восемнадцать тысяч. Курс на месяц.
Моя пенсия — двадцать две.
– Я согласна.
Он посмотрел на меня. Наверное, посчитал в уме. Пожилая женщина, одна, с больной кошкой.
– Вы уверены?
– Уверена.
***
Первую капельницу Мусе поставили в тот же день. Она лежала на железном столе, маленькая, с катетером в лапе. Я держала её за голову, гладила между ушами.
– Всё будет хорошо, – шептала я. – Мы справимся.
Не знаю, кому говорила — ей или себе.
Домой вернулись к вечеру. Муся сразу ушла на своё место у батареи. Но через час приплелась ко мне на кухню. Медленно, останавливаясь. Села у ног.
И замурлыкала.
Тихо, слабо — но замурлыкала.
Я села на табуретку и заплакала. Впервые за долгое время — не от горя. От чего-то другого.
***
Тамара Петровна поймала меня на лестничной клетке через три дня.
Она живёт в квартире напротив уже лет двадцать. Мы здороваемся, иногда болтаем о погоде. Не подруги, но и не чужие. Так, соседки.
– Зоя Ивановна, а что с вашей кошкой? Видела, вы с переноской ходили.
– Заболела. Почки.
– Ох, – Тамара покачала головой. – И что, лечите?
– Лечу.
– А дорого?
Я не хотела отвечать. Но Тамара смотрела выжидающе, с тем любопытством, которое бывает у одиноких людей. Когда чужая жизнь — единственное развлечение.
– Восемнадцать тысяч, – сказала я. – Курс на месяц.
Тамара присвистнула. Скрестила руки на груди.
– Это ж почти вся пенсия!
– Почти.
– И вы заплатили?
– Заплатила.
Она помолчала. Я видела, как в её голове крутятся мысли. Как она прикидывает, считает, оценивает.
– Зоя Ивановна, – голос стал мягче, но от этого не легче. – Зачем? Это же просто кошка.
Просто кошка.
Я поправила очки. Пальцы нащупали цепочку, скользнули по ней.
– Просто кошка, – повторила я.
– Ну да. У вас же дети есть. Виктор, Лена. Они бы помогли, если что. А вы на кошку...
Горло сжалось. Слова застряли где-то внутри, острые, колючие.
– Тамара Петровна, – я подняла глаза. – Когда вы последний раз видели моих детей?
Она моргнула.
– Ну... на похоронах Николая Семёныча. Давно уже.
– Одиннадцать лет назад. С тех пор — ни разу.
– Но они же звонят. Вы сами говорили.
– Звонят. По праздникам. Новый год — две минуты. День рождения — три. «Мам, как ты? Нормально? Ну и хорошо, нам пора».
Тамара молчала.
– Знаете, что делает Муся? – я сама не знала, откуда взялся этот голос. Твёрдый, ясный. – Она встречает меня у двери. Каждый раз. Выхожу в магазин на десять минут — она сидит в прихожей и ждёт. Возвращаюсь — бежит навстречу.
Я сделала шаг ближе.
– Она спит рядом. Каждую ночь. Ложится в ногах, потом перебирается ближе. Под утро просыпаюсь — а она под боком, тёплая, мурлычет.
Тамара отступила к своей двери.
– Когда мне плохо — она это чувствует. Приходит, садится на колени, смотрит в глаза. И мурлычет. Просто мурлычет. И мне становится легче.
Я остановилась.
– Мои дети не делают ничего из этого. Ни-че-го. Виктор не приезжал одиннадцать лет. Лена — тоже. Внуки не знают, сколько мне лет. Я для них — голос в телефоне раз в три месяца.
Голос дрогнул, но я договорила:
– Муся — не просто кошка. Муся — моя семья. Единственная семья, которая у меня осталась.
Тамара молчала. Смотрела на меня — и я впервые заметила в её глазах что-то, кроме любопытства.
– Извините, – сказала она наконец. – Я не хотела...
– Я знаю.
Я открыла свою дверь. Муся сидела в прихожей. Ждала.
– До свидания, Тамара Петровна.
И закрыла дверь.
***
Лечение продолжалось.
Каждый день — таблетки, два раза в неделю — капельницы в клинике. Муся терпела. Она вообще терпеливая, моя Муся. Никогда не царапалась, не кусалась. Только смотрела своими зелёными глазами — и я понимала.
На вторую неделю она начала есть.
Сначала — по чуть-чуть. Лечебный корм был дорогой, но она ела, и это главное. Потом — больше. Потом — сама пришла к миске, когда я насыпала.
Голубая миска с рыбками. Одиннадцать лет она ела из неё. И будет есть дальше.
– Умница, – говорила я, глядя, как она хрустит гранулами. – Умница моя.
Она поднимала голову, облизывалась и шла ко мне — тереться о ноги.
***
Виктор позвонил в воскресенье.
Я удивилась — до моего дня рождения ещё два месяца.
– Мам, привет. Как ты?
– Нормально.
– Точно? Голос какой-то...
– Устала немного. Муся болела.
Пауза.
– Кошка? И что с ней?
– Почки. Лечу.
– А, ну ладно. Мам, слушай, тут такое дело... Мы с Наташей путёвки взяли. В Турцию. Горящие, понимаешь. Так что в марте никак не получится заглянуть.
Я не сразу поняла.
– Заглянуть?
– Ну да. Я же обещал весной. Помнишь?
Не помню. Но кивнула, хотя он не видел.
– Помню.
– Ну вот. Не получится. Путёвки уже оплачены.
– Понимаю.
– Ты не обижаешься?
Я посмотрела на Мусю. Она лежала на подоконнике, смотрела на воробьёв за окном.
– Нет, Витя. Не обижаюсь.
– Ну и отлично. Ладно, мам, мне пора. Созвонимся.
– Созвонимся.
Он повесил трубку.
Я положила телефон на стол. Старый кнопочный, с потёртыми цифрами. Дети купили мне его лет пятнадцать назад. «Тебе смартфон не нужен, мам. Этот проще».
Муся спрыгнула с подоконника. Подошла, потёрлась о ноги.
Я взяла её на руки.
– Ничего, – сказала я. – Мы справимся.
Она замурлыкала.
***
Тамара Петровна появилась через неделю.
Я услышала звонок и не сразу открыла. Думала — может, ошиблись. Ко мне редко кто приходит.
Но это была она.
Стояла на пороге с пакетом в руках. Большой, зелёный, из зоомагазина.
– Здравствуйте, Зоя Ивановна.
– Здравствуйте.
Она протянула пакет.
– Вот. Корм для Муси. Лечебный, для почек. Я в интернете посмотрела, какой нужен.
Я смотрела на пакет. На её руки — крупные, с короткими ногтями. На её лицо — непривычно тихое.
– Тамара Петровна...
– Не надо ничего говорить, – она отвела глаза. – Просто возьмите.
Я взяла.
Пакет был тяжёлый. Килограмма три, не меньше.
– Спасибо.
Она кивнула. Повернулась к своей двери, рука уже на ручке.
– Тамара Петровна.
Остановилась, не оборачиваясь.
– Зайдите на чай.
Это вырвалось само. Я сама не ожидала.
Она обернулась.
– Что?
– На чай. Зайдите. У меня печенье есть, овсяное.
Она помолчала. Потом улыбнулась — неловко, краем губ.
– Ладно.
***
Мы сидели на кухне.
Чайник шумел на плите. Настенные часы тикали, как всегда. Муся лежала у моих ног, свернувшись клубком.
Тамара держала чашку обеими руками. Молчала.
– У меня тоже никого нет, – сказала она вдруг. – Муж умер восемь лет назад. Дочь в Москве. Звонит редко.
Я кивнула.
– Я когда вам сказала... ну, про кошку... – она поставила чашку. – Я потом всю ночь не спала. Думала.
– О чём?
– О том, какая я дура.
Я не стала спорить.
– Вы же правду сказали, – продолжила она. – Кошка — она рядом. А дети... Дети далеко. Не только километрами. По-другому далеко.
– Да.
– Мне Люся звонит раз в месяц. Иногда реже. «Мам, ты как? Нормально? Ну и хорошо». И всё.
Я узнала эти слова. Мои собственные.
– Я раньше думала — это нормально, – Тамара смотрела в чашку. – У них своя жизнь. Работа, дети, заботы. Им некогда.
– Им некогда.
– А потом вы сказали про Мусю. Что она встречает. Что мурлычет. И я подумала — а кто меня встречает? Никто. Захожу домой — тишина. Сажусь на кухне — тишина. Ложусь спать — тишина.
Муся подняла голову. Посмотрела на Тамару.
– Красивая, – сказала Тамара. – Глаза умные.
– Она всё понимает.
– Верю.
Муся встала, потянулась. Подошла к Тамаре. Понюхала её руку и прыгнула на колени.
Тамара замерла. Посмотрела на меня — растерянно, почти испуганно.
– Она... она же ко мне...
– Вижу.
– А можно погладить?
– Можно.
Тамара осторожно провела рукой по серой шерсти. Муся заурчала.
– Ох, – Тамара выдохнула. – Ох, Зоя Ивановна.
Я смотрела на них — крупная женщина с рыжими волосами и маленькая серая кошка. Плечи расслабились сами собой. Я выдохнула — оказывается, всё это время сидела, сжавшись.
– Приходите ещё, – сказала я.
– Приду.
***
Прошёл месяц.
Муся выздоровела. Не полностью — хроническое не лечится. Но ест хорошо, играет, мурлычет. Ветеринар сказал — если следить за диетой и давать препараты, проживёт ещё долго.
Я собираюсь следить.
Тамара приходит каждый четверг. Иногда — чаще. Приносит что-нибудь: печенье, конфеты, один раз — целый торт.
– С днём рождения, – сказала она тогда.
Я не сразу поняла.
– Откуда вы знаете?
– В паспортном столе работала сорок лет. Помню даты.
Мы съели торт вдвоём. Муся получила свой кусочек — без крема, только бисквит.
Дети не позвонили.
Виктор написал сообщение: «Мам, с ДР! Здоровья!» Лена прислала картинку с цветами — ту же, что и в прошлом году. Внуки молчали.
Я не плакала. Просто убрала телефон и налила ещё чаю.
– Знаете что, – сказала Тамара, глядя, как Муся вылизывает тарелку. – Я, наверное, тоже заведу кого-нибудь. Кошку или собаку маленькую.
– Заведите.
– Чтобы встречал. Чтобы не тишина.
– Да.
Она помолчала.
– Спасибо вам, Зоя Ивановна.
– За что?
– За то, что сказали тогда. На лестнице. Про Мусю, про детей. Я ведь тоже так жила — ждала звонков, считала дни до праздников. А потом поняла: тепло — оно не в звонках. Оно в том, что рядом. Каждый день.
Муся запрыгнула ко мне на колени. Свернулась, замурлыкала.
– Тепло — оно вот, – я погладила её. – Маленькое, живое, мурлычет под ухом.
Тамара улыбнулась.
– Можно я буду иногда заходить? Просто так. Без повода.
– Конечно.
– И Мусю гладить.
– И Мусю.
Она допила чай.
– Пойду. Завтра загляну.
– Буду ждать.
Тамара ушла. Я слышала, как щёлкнул замок напротив.
Муся подняла голову, посмотрела на дверь. Потом — на меня.
– Знаю, – сказала я. – Она хорошая.
Муся муркнула и снова уткнулась носом в мой халат.
***
Сейчас март.
За окном — первые сосульки, капель с крыши. Муся сидит на подоконнике, смотрит на воробьёв. Хвост подёргивается — охотница.
Я сижу в кресле, вяжу шарф. Тамара попросила — для внучки. Той самой, московской, которая не звонит.
– Может, хоть подарок напомнит, – сказала она.
Может, и напомнит.
Дети по-прежнему далеко. Виктор — в Новосибирске, с женой и путёвками в Турцию. Лена — в Краснодаре, с мужем и вечной занятостью.
А я — здесь. С Мусей, с Тамарой, с голубой миской в рыбках и тикающими часами.
Знаете, меня часто спрашивают: «Не жалеете? Восемнадцать тысяч на кошку — это же почти пенсия».
Нет. Не жалею.
Потому что эти деньги — не на кошку. Они на то, чтобы каждое утро просыпаться не в пустоте. Чтобы кто-то встречал у двери. Чтобы ночью под боком было тёплое и живое.
Мои дети этого не понимают. Может, и не поймут никогда.
А Тамара поняла.
Две одинокие женщины и кошка — иногда этого достаточно.
Но вот о чём я думаю.
Дети ведь могли бы помочь. Если бы я попросила. Наверное.
А я не попросила. Потратила пенсию, осталась с четырьмя тысячами на месяц. Не позвонила ни Виктору, ни Лене.
Гордость? Обида? Может, и то и другое.
А может, я сама виновата — что они такие далёкие? Может, надо было просить, напоминать, звонить первой? Может, это я их отпустила — и теперь злюсь, что они ушли?
Не знаю.
Знаю только, что Муся сейчас спрыгнет с подоконника и придёт ко мне. Положит голову на колени и замурлычет.
Сейчас читают: