Звонок в дверь раздался в половине четвёртого.
Девятый день. Я сидела на кухне, глядела на чашку с остывшим чаем и думала о том, что надо бы встать. Сварить что-нибудь. Хотя бы для вида.
Звонок повторился.
Я встала, прошла через комнату. Обои в мелкий цветок, буфет с хрусталём, диван с протёртыми подлокотниками. Всё то же самое. Только Виктора больше нет.
За дверью стояла Зинаида Павловна. Соседка. Мы жили стенка в стенку двадцать пять лет.
– Тамарочка, – сказала она и протянула кастрюлю. – Борщ принесла. Ты же не готовишь ничего, я знаю.
Я взяла кастрюлю. Тёплая.
– Спасибо.
– Можно войти? – Она уже переступала порог. – На минуточку.
Я посторонилась. Что мне оставалось?
***
Зинаида Павловна села на диван. Тот самый, с протёртыми подлокотниками. Виктор всегда сидел справа. Она села слева.
Я поставила кастрюлю на стол и осталась стоять.
– Тамарочка, – начала соседка. – Я хотела сказать тебе кое-что. Давно хотела.
Её руки перекладывали чашку, которую я не успела унести. Туда-сюда. Туда-сюда.
– Ты ведь знаешь про его вторую семью?
Я не поняла. Не сразу. Слова были простые, обычные. Но они не складывались в смысл.
– Что?
– Про вторую семью. – Зинаида Павловна подняла на меня глаза. – Виктора. Ты ведь знала?
Воздух кончился. Просто кончился. Грудь сдавило, будто на неё положили камень.
– Какую вторую семью?
– Ой. – Соседка побледнела. – Ты не знала.
Я опустилась на стул. Ноги перестали держать.
– О чём вы говорите?
Зинаида Павловна молчала. Её пальцы теребили край фартука. Она пришла в фартуке. Борщ варила и сразу пошла.
– Зинаида Павловна.
– Я думала, ты знаешь. – Её голос стал тонким. – Честное слово, думала. Столько лет прошло. Я была уверена, что вы это как-то решили между собой. Что ты просто приняла.
– Что приняла?
– У него была женщина. Другая. С две тысячи третьего года. И дети. Двое.
Двое.
Тридцать два года мы были женаты. У нас не было детей. Не получилось. Виктор говорил, что это ничего. Что мы друг у друга есть.
– Откуда вы знаете?
Зинаида Павловна отвела глаза.
– Я видела. Много раз.
***
Она рассказывала сбивчиво, путано. Перескакивала с одного на другое. Оправдывалась через слово.
Я слушала.
В две тысячи третьем году Зинаида Павловна ездила к сестре на дачу. Автобус ходил через Сосновку — посёлок в сорока минутах от города. Однажды она увидела нашу машину у частного дома. Синюю «девятку» с вмятиной на крыле. Виктор всё собирался её выправить, да так и не собрался.
– Подумала, может, по работе, – сказала соседка. – Он же в снабжении работал. Мало ли.
Но машина стояла там и на следующей неделе. И через месяц. И через полгода.
Потом Зинаида Павловна увидела женщину. Выходила из того дома. Молодая, лет тридцати. С коляской.
– А потом я увидела его. Виктора. Он нёс ребёнка на руках.
Мои пальцы сжали край стола. Костяшки побелели.
– И вы молчали.
– Тамарочка...
– Двадцать два года. Вы жили через стенку и не сказали ни слова.
Зинаида Павловна всхлипнула.
– Я думала, ты знаешь. Правда думала. Вы же жили нормально. Не ссорились. Он приходил домой каждый вечер. Я думала — может, вы договорились как-то. Может, это ваше дело.
– Наше дело.
– Не моё. Вот и держала при себе.
Я уставилась на стену. Тонкая. Всегда всё было слышно. Когда Виктор смеялся. Когда разговаривал по телефону. Когда включал телевизор.
Зинаида Павловна тоже всё слышала. Двадцать пять лет.
– Он звонил ей, – сказала соседка. – По вечерам. Когда ты уходила в ванную или на кухню. Я слышала через стену. Он говорил тихо, но слова разобрать можно было. «Зайчонок». «Малыши». «Скоро приеду».
Малыши.
У нас не было детей. У нас не получилось.
– Уходите, – сказала я.
– Тамарочка, пожалуйста...
– Уходите. Сейчас.
Зинаида Павловна встала. Губы у неё дрожали.
– Я не хотела тебе плохого. Правда не хотела. Просто подумала — он умер, а ты имеешь право знать. Чтобы не горевать по нему так сильно. Чтобы знать, каким он на самом деле был.
Она ушла.
Я осталась сидеть. Глядела на стену. На обои в мелкий цветок.
Больше двадцати лет.
***
Ночью я не спала.
Лежала на своей стороне кровати и глядела в потолок. Его сторона была пустой. Уже девять дней.
Виктор умер от инфаркта. Прямо на работе. Вызвали скорую, но не успели. Ему было пятьдесят восемь.
Тридцать два года мы были женаты. Познакомились в институте. Он был на два курса старше. Высокий, широкоплечий, с ямочкой на подбородке. Девчонки на него заглядывались, а он выбрал меня.
Мне было двадцать четыре, когда мы расписались. Двадцать четыре. Почти столько же лет он мне врал.
Я встала, прошла в комнату. Его вещи ещё лежали в шкафу. Дети... У него были дети. Они наверняка пришли на похороны. Я их не знаю в лицо. Может, они стояли рядом со мной. Может, смотрели на меня.
На полке в шкафу лежала коробка. Документы, старые фотографии. Виктор всегда говорил — не трогай, там по работе.
Я открыла коробку.
Сверху лежали какие-то накладные. Под ними — папка. В папке — фотографии.
Женщина лет сорока пяти. Светлые волосы, широкая улыбка. Рядом двое молодых людей. Парень и девушка. У парня был нос Виктора. У девушки — его ямочка на подбородке.
Под фотографиями лежал телефон. Старый, кнопочный. Nokia. Потёртый, с затёртыми кнопками. Видно, что пользовался много лет.
Я включила его. Батарея ещё держала.
В контактах было только одно имя. «Аня».
Последнее сообщение было отправлено за день до инфаркта: «Буду в субботу. Целую. Скучаю по вам».
Комната стала меньше. Стены будто придвинулись. Виски заныли.
Субботу. Он обещал приехать в субботу. А в пятницу умер.
***
Утром я позвонила на работу Виктора.
Секретарша узнала мой голос.
– Тамара Ивановна, здравствуйте. Примите соболезнования ещё раз.
– Спасибо. Скажите, на похоронах... много было людей, которых я не знаю?
Секретарша помолчала.
– Ну, коллеги были. С других отделов.
– А женщина? Со светлыми волосами? С двумя молодыми людьми?
Молчание.
– Тамара Ивановна...
– Была?
– Была. – Голос секретарши стал тихим. – Они стояли в стороне. Ушли сразу после того, как... в общем, сразу.
Значит, они были. Смотрели, как я хороню их отца.
– Спасибо, – сказала я и повесила трубку.
***
Два дня я не выходила из квартиры.
Борщ Зинаиды Павловны так и стоял в холодильнике. Я его не трогала.
На третий день раздался стук в стену. Три раза. Так соседка стучала, когда хотела спросить, всё ли в порядке.
Я не ответила.
Она постучала снова.
Я подошла к стене. Прислонилась лбом. Прохладная. Обои шуршали под пальцами.
Двадцать пять лет эта стена была между нами. Зинаида Павловна слышала всё. Как Виктор смеялся. Как мы ужинали под телевизор. Как он говорил мне «спокойной ночи».
И как он говорил «зайчонок» в телефон.
Я постучала в ответ. Один раз.
Через минуту раздался звонок в дверь.
***
Зинаида Павловна выглядела плохо. Глаза красные, лицо осунувшееся.
– Тамарочка, прости меня. Пожалуйста. Я не знаю, как так получилось. Я столько раз хотела сказать, но всё думала — не моё дело. Ты казалась такой счастливой. Вы казались такой хорошей парой.
Я посмотрела на неё.
Семьдесят два года. Одинокая. Муж умер пятнадцать лет назад, детей нет. Мы с ней были похожи в этом смысле. Только у меня был Виктор.
Был.
– Заходите, – сказала я.
Она вошла.
Мы сели на кухне. Я поставила чайник. Налила чай. Поставила чашки.
Зинаида Павловна не притронулась к своей.
– Я нашла телефон, – сказала я. – В его вещах. Второй телефон.
Соседка кивнула.
– Знала?
– Догадывалась. Он всегда прятал руку, когда писал сообщения. Я видела в окно, когда он курил на балконе.
Я отпила чай. Горький. Забыла сахар.
– Почему вы решили сказать сейчас?
Зинаида Павловна долго не отвечала.
– Потому что ты горевала. По-настоящему. Я видела, как ты плакала в подъезде, когда думала, что никто не видит. Как несла цветы на кладбище каждый день. И мне стало... – Она запнулась. – Я не могла больше смотреть тебе в глаза. Каждый раз, когда мы встречались в подъезде, я отворачивалась.
Она заплакала. Тихо, некрасиво, шмыгая носом.
Я глядела на неё и думала: кого я ненавижу больше? Её — за то, что не сказала? Или его — за ложь?
Больше двадцати лет. Он приходил домой, ужинал, смотрел телевизор, ложился рядом. А потом ехал в Сосновку. К другой семье. К детям, которых у нас не было.
Ко мне он приходил отдыхать. К ней — жить.
– Вы правильно сделали, что сказали, – услышала я свой голос.
Зинаида Павловна подняла глаза.
– Правда?
– Правда. Лучше знать. Даже если больно.
***
После её ухода я снова достала телефон.
«Аня».
Долго смотрела на экран. Потом набрала номер.
Ответили после третьего гудка.
– Алло? – Женский голос. Настороженный.
– Здравствуйте. Это Тамара. Жена Виктора.
Молчание.
– Я нашла этот телефон в его вещах.
Молчание. Потом:
– Чего вы хотите? – Голос стал жёстче.
Чего я хотела? Накричать. Обвинить. Спросить, как она могла.
Но я сказала другое:
– Как они?
Молчание.
– Зачем вам это?
– Не знаю. Просто хочу знать.
Вздох на том конце.
– Митя работает, ему двадцать три. Лиза на втором курсе, двадцать.
Митя и Лиза. У них были имена. У них были лица. У них был отец, которого я хоронила.
– Они знали про меня?
– Знали, что он женат. Не знали, что... – Голос дрогнул. – Что у вас нет детей. Он говорил, что у вас взрослый сын. Что вы живёте каждый своей жизнью.
Взрослый сын. Виктор придумал мне сына. Чтобы было проще врать.
– Он любил их?
Пауза.
– Да. Очень.
Я закрыла глаза.
– Спасибо.
Положила трубку.
***
Прошёл месяц после похорон.
Весна пришла рано в этом году. Снег сошёл уже в феврале, и теперь на балконе можно было стоять без куртки.
Я стояла и глядела на двор. Дети бежали из школы. Кричали, толкались, роняли портфели.
У Виктора были дети. Митя и Лиза. Они где-то живут, ходят на работу и на учёбу, встречаются с друзьями. Скучают по отцу.
А я стою здесь. Одна. В квартире, где всё напоминает о человеке, которого я, оказывается, не знала.
За стеной что-то загремело. Зинаида Павловна роняла кастрюли. Она всегда была неуклюжей.
Мы с ней теперь здороваемся. Иногда пьём чай. Не часто — раз в неделю. Она всё ещё чувствует себя виноватой. Я всё ещё не знаю, простила ли её.
Простила ли я его — тоже не знаю.
Тридцать два года. Столько времени, чтобы узнать человека. И столько времени, чтобы понять, что ты его не знала.
Я сняла обручальное кольцо. Покрутила в пальцах. Узкое, золотое. Виктор надел его мне в девяносто третьем году. «Пока смерть не разлучит нас».
Смерть разлучила.
А правда — ещё раньше.
Я положила кольцо на подоконник. Рядом с горшком с геранью. Пальцу стало легче. Свободнее.
Герань требовала полива. Я взяла лейку.
За стеной Зинаида Павловна включила телевизор. Громко, как всегда. Какой-то сериал.
Я полила цветок и пошла на кухню. Надо было приготовить ужин. Для себя одной.
Но это было нормально. Я справлюсь.
Сейчас читают: