Я открыл дверь и не узнал свою квартиру.
Коридор. Стены. Другие. Вместо серо-голубых обоев, которые мы с Леной выбирали четыре месяца назад, – какие-то цветочки. Мелкие розочки на бежевом фоне. Как в деревне у бабки в девяносто третьем году.
Я стоял в дверях и не мог сделать шаг.
Семь лет мы женаты. И все семь лет Галина Петровна, моя тёща, знает лучше. Лучше знает, как варить борщ, как воспитывать нашего Мишку, как стирать, как жить. Ключи от квартиры у неё с первого дня – Лена сама дала, «на всякий случай». Я не спорил тогда. Зря.
– Лен, – позвонил я жене на работу. – Ты приди домой. Просто приди и посмотри.
Она пришла через час. Встала рядом со мной в коридоре. Молчала секунд двадцать.
– Это мама, – сказала она тихо.
Не вопрос. Утверждение. Она сразу поняла.
Я прошёл в комнату. Там тоже розочки. В спальне – розочки. На кухне – какие-то полоски, жёлтые с белым. Детскую она не тронула, и на том спасибо.
Три комнаты. Кухня. Коридор.
Мы делали этот ремонт три месяца. Я после работы каждый вечер шпаклевал, грунтовал, выравнивал. Лена помогала по выходным. Обои выбирали вместе – ездили в четыре магазина, пока не нашли то, что обоим понравилось. Сорок восемь тысяч рублей только за обои. Плюс клей, грунтовка, инструменты. Весь ремонт обошёлся в двести восемьдесят тысяч. Копили полтора года.
Две недели я клеил эти обои. Каждый вечер после смены – до полуночи. Спина не разгибалась. Пальцы от шпателя в мозолях. Но я радовался, потому что наконец-то наша квартира стала нашей. Такой, как мы хотели.
А тёща взяла и переклеила. За один день. Пока мы были на работе.
Лена позвонила ей при мне.
– Мам, зачем?
Я слышал ответ – на громкой связи.
– А что, красиво же! Ваши обои скучные были, как в больнице. Я вам нормальные поклеила. Сама выбрала, сама купила, сама наняла мастера. Для вас же старалась!
Шесть тысяч рублей за все её обои. Я потом посмотрел – самые дешёвые бумажные, тонкие, как газета. Мастера с авито наняла за три тысячи. Он клеил прямо поверх наших – даже не снял. Пузыри в углах, стыки разъехались. Косо, криво, пятна клея на потолке.
Сорок восемь тысяч моих обоев – под слоем этих розочек.
Я тогда просто вышел из комнаты. Сел на кухне с этими жёлтыми полосками и смотрел в стену. Лена стояла в дверях.
– Она хотела как лучше, – сказала жена.
Я не ответил. Потому что если бы открыл рот, сказал бы то, что нельзя говорить о чужой матери. Даже если она – твоя тёща.
На следующий день я начал сдирать её обои. После работы, как и раньше, – до полуночи. Только теперь пришлось отмачивать два слоя. Мои обои под её розочками размокли и рвались кусками. Стены повреждены. Шпаклёвка местами отошла.
Я считал потери. Обои – сорок восемь тысяч, заново. Шпаклёвка – ещё тысяч пятнадцать. И время. Опять две-три недели вечеров.
Лена сказала матери, что мы переклеиваем обратно.
Галина Петровна обиделась. Позвонила и устроила скандал по телефону.
– Неблагодарные! Я деньги потратила, время потратила, людей наняла – а вы всё ободрали? Да у вас вкуса нет! Серые стены – это для психбольницы, а не для семьи!
Я молчал. Лена извинялась перед ней, и от этого внутри скручивало сильнее, чем от любых слов тёщи.
Через неделю она пришла к нам без звонка. Ключ у неё ведь остался. Я был дома – сдирал обои в спальне. Услышал, как щёлкнул замок.
Тёща вошла, посмотрела на голые стены, на тазик с мокрыми ошмётками её розочек. И сказала:
– Дима, ты как маленький. Я же для вас старалась. Что тебе, обои важнее отношений?
Пальцы сжались на шпателе. Костяшки побелели.
– Галина Петровна, – сказал я спокойно, – вы пришли в мой дом без спроса. Переклеили обои в моей квартире без спроса. Испортили ремонт, на который я потратил двести восемьдесят тысяч и три месяца работы. И спрашиваете, важнее ли мне обои?
Она махнула рукой.
– Подумаешь, обои. Я тебе новые куплю!
– Мне не нужны ваши обои. Мне нужно, чтобы вы не входили в мой дом без разрешения.
– Это дом моей дочери!
– Это наш с Леной дом. Наш.
Она ушла, хлопнув дверью. Я стоял со шпателем в руке и слушал, как стихают шаги на лестнице. Плечи гудели от напряжения, но внутри что-то отпустило. Впервые за семь лет я сказал то, что думал.
Вечером Лена сидела тихая. Не упрекала, но и не поддержала. Мы заказали пиццу, ели молча. Мишка болтал про школу. Нормальный вечер, если не считать ободранных стен и ощущения, что это только начало.
А через три дня тёща приехала снова. Я был на работе. Лена – тоже. Мишка в школе. Галина Петровна открыла квартиру своим ключом и привезла новые обои. Другие – не розочки, а что-то зелёное с золотыми вензелями. И снова мастер с авито.
Я вернулся домой в восемь вечера.
Зелёные вензеля. Спальня, комната, коридор. Кухню на этот раз тоже – вензелями.
Меня трясло. Не от злости – от бессилия. Я вложил две недели работы в то, чтобы содрать розочки. А она за шесть часов залепила сверху вензеля. На мокрую штукатурку, на голые куски, на остатки клея.
Лена пришла, увидела и заплакала.
– Мам, я же просила! – кричала она в трубку. – Я же сказала – не надо!
– А что мне было делать? – ответила тёща. – У вас стены голые, ребёнок в таком жить не может! Я мать, я не могу смотреть, как моя дочь в ободранной квартире живёт!
Двести восемьдесят тысяч рублей. Три месяца ремонта. Четыре недели обоев. Всё уничтожено дважды за десять дней.
И тут Лена сделала то, чего я не ожидал. Она повернулась ко мне и сказала:
– Дима, забери у неё ключи.
Я посмотрел на жену. На зелёные вензеля за её спиной. На мокрое пятно, расползающееся в углу, – обои уже отходили, потому что клеили на сырое.
– Я заберу, – сказал я. – Но не по телефону.
В субботу был семейный ужин у тёщи. Она позвала всех – свою сестру, Ленину бабушку, соседку Валентину, которая у них как родная. Накрыла стол на восемь человек. Холодец, пироги, салаты. Галина Петровна всегда так делает – после скандала собирает народ, чтобы показать, какая она хорошая хозяйка и какая она замечательная мать.
Мы сели за стол. Она разливала компот, улыбалась, подкладывала всем пирожки. Как будто ничего не было.
Я достал из кармана её ключ от нашей квартиры. Положил на стол рядом с тарелкой холодца.
– Галина Петровна, – сказал я так, чтобы слышали все, – возвращаю вам ключ. Вы дважды за две недели вломились в нашу квартиру и уничтожили ремонт на двести восемьдесят тысяч рублей. Я больше не хочу приходить домой и обнаруживать, что мой дом перекроили без моего согласия.
За столом стало тихо. Бабушка перестала жевать. Тётя Зина застыла с ложкой. Валентина уставилась в тарелку.
Тёща побелела.
– Дима, ты что – при людях? Это семейное дело!
– Семейное дело – это когда спрашивают. А вы не спросили ни разу.
– Я для дочери старалась!
– Вы для себя старались. Потому что вам не нравились наши обои. Наши. Не ваши.
Лена сидела рядом. Молчала. Но когда тёща посмотрела на неё, ожидая поддержки, Лена опустила глаза в тарелку. Не возразила.
Галина Петровна встала из-за стола.
– Ты мне не зять больше, – сказала она. – Ты хам.
И ушла на кухню. Слышно было, как загремели кастрюли.
Мы просидели за столом ещё минут десять. Бабушка тронула меня за руку и сказала тихо:
– Она характерная, Димочка. Но ты прав.
Тётя Зина покачала головой и ничего не сказала.
Мы уехали. В машине Лена молчала. Потом сказала одно:
– Можно было не при всех.
Я не ответил. Потому что я семь лет делал «не при всех». Звонил, объяснял, просил. И каждый раз она приходила с ключом и делала по-своему.
Прошло три недели. Галина Петровна не звонит. Лена ездит к ней по субботам одна. Говорит, мать обижена и рассказывает всем, что я «опозорил её перед родными». Ремонт мы начали заново – третий раз. Ещё тысяч на тридцать влетели за материалы.
Мишка вчера спросил: «Пап, а бабушка к нам придёт?» Я сказал: «Придёт, сынок. Только теперь будет звонить заранее».
Но не уверен, что она вообще придёт.
***
Интересные статьи тут: