Я не знаю, зачем положил этот чертов телефон ей в гроб. Серьёзно. Всё, что было на похоронах, покрыто мутной пеленой, сквозь которую пробиваются лишь обрывки: запах лилий, стук каблуков по кафелю и её лицо. Спокойное, будто она спит.
Судьба — или та тварь, что прячется за её спиной — щелкнула пальцами, и в субботу Лена не проснулась. Просто не открыла глаза. Не обняла меня. Не поцеловала. Мир не рухнул, нет. Он просто выключился, оставив меня одного в тишине, которая была громче любого крика.
Я, дурак, побоялся её будить. Пошел на кухню, наспех приготовил завтрак, принес поднос. Помню, как шепнул: «Открывай глазки, соня». А она молчала. Я смотрел на её грудь — идеально спокойную, на застывшие ресницы — и где-то в глубине сознания уже завыла сирена.
Ковер возле кровати. Белый, пушистый. Теперь на нем огромное пятно от кофе, которое никто никогда не отстирает. Поднос выпал, когда до меня дошло: она не дышит.
Дальше — вспышки. Карусель. Я трясу её за плечи. Кричу, делаю массаж сердца, чувствуя, как кожа отдает мне обратно мое же тепло. Я бегу к телефону, запинаюсь ногой о ножку кровати, ползу, хватаю трубку. Дрожащие пальцы, цифры, женский голос в динамике: «Ждите, бригада выезжает». А потом я сижу рядом, прижимаю её голову к груди и качаюсь, как маятник, чувствуя, как внутри меня что-то необратимо ломается.
Врачи равнодушно констатировали: «Она мертва». Полиция смотрела на меня волками, задавала одни и те же вопросы, словно пыталась поймать на лжи. Я не врал. Я просто умер вместе с ней.
А потом, в морге, мне сказали про оторвавшийся тромб и про беременность. Первый месяц. Крошечная жизнь, которая умерла, даже не начав жить. Я бы сейчас всё отдал, чтобы смерть ошиблась адресом. Всё.
Я просидел в траурном зале всю ночь. Смотрел на неё. Косметологи постарались — она была прекрасна. Словно живая. В белом платье, похожем на свадебное. То самое, что я подарил ей в прошлом месяце, на годовщину. Она кружилась в нём по комнате, смеялась... Стоп. Хватит. Нельзя.
И вот тогда, в моем воспаленном, прокуренном и залитым горем мозгу родилась эта дурацкая, дикая мысль. Я сунул её старенький смартфон под платье, к холодной груди. На подсознании сработал какой-то древний ужас: а вдруг? Вдруг она проснется там, в темноте? Сможет позвать? Спастись? Глупость, конечно. Люди просыпаются только в страшных сказках, чтобы принять смерть окончательную и бесповоротную.
Похороны я помню смутно. Водка тогда показалась единственным лекарством. Помню только, как упал на колени перед гробом и вцепился в её руку. Её не хотели отпускать мои пальцы. Их пришлось отдирать силой.
Ночью меня вырвал из черноты телефонный звонок.
— Слушаю, — прохрипел я в трубку, не глядя на экран.
— Коль, — голос Лены. — Я тут вкусняшек купила. Поставь чайник. Я уже у подъезда.
— Лена, — прошептал я, чувствуя, как немеют губы. — Купи ещё пива. Баночку. Голова раскалывается.
— Хорошо, — просто ответила она и отключилась.
Я отбросил телефон. Встал. Голова гудела, комната плыла. Побрел на кухню, спотыкаясь о привычные углы, как чужой. Зачем-то посмотрел на часы. Три ночи. Потом перевел взгляд на стол. Там стояла фотография Лены. В траурной рамке. С черной лентой.
Вспышка. Удар током прямо в мозг. Память вернулась, ударив под дых.
Лена мертва.
Я вбежал обратно в комнату, схватил телефон. История вызовов. «Любимая». 02:57. Длительность: 23 секунды. Звонок был.
Я нажал вызов. Гудки. Длинные, тягучие, как патока. Я включил громкую связь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь этим монотонным «гууу... гууу...». Потом щелчок. Сброс. Я набирал снова и снова. Час. Два. Тишина.
Я убедил себя, что это был сон. Галлюцинация. Налил сто грамм, выпил, закурил прямо на кухне. Принял душ, надеясь смыть липкий ужас. И когда я вышел, завернутый в полотенце, в дверь позвонили.
Сердце кольнуло. Я распахнул дверь.
На пороге, шатаясь, стоял мой друг Сергей. С бутылкой.
— Коль, — икнул он. — Даша меня выгнала. Пустишь?
Я молча открыл дверь шире.
За столом я рассказал ему про звонок. Он смотрел на меня с жалостью, как на больного. Потом уснул прямо за столом. Я же листал галерею на телефоне. Наши фото. Её смех. Экран намок, и я перестал понимать, где соль, а где вода.
Утро. День. Снова выпивка. Сергей ушел мириться с женой, наказав мне «взять себя в руки». Я остался один. Лежал на кровати, смотрел в потолок. Мыслей не было. Была только пустота и вакуум. Я стал куклой. Оболочкой.
Три часа ночи. Тишина давила на уши, в них стоял звон.
Звонок. Реальный. Я схватил телефон. Экран светился в темноте, как призрак. «Любимая».
— Лена! — заорал я, трясущимися пальцами включая громкую.
— Коль? Ты уже дома? — Её голос. Живой, уставший, родной.
— Дома, Лена, — слёзы хлынули градом. — Я дома.
— А я только с работы выехала, — легкий, будничный тон. — Ты в магазин заезжал?
— Нет, — всхлипнул я.
— Ты чего? Плачешь? — в голосе появилось беспокойство.
— Я рад тебя слышать, — выдавил я из себя. — Думал, что больше никогда...
— Глупенький, — её тихий смех обжег мне душу. — Куда же я денусь? Я же люблю тебя.
— И я тебя...
— Ладно, — в голосе появилась привычная суета. — Я заскочу в магазин на минуту и домой. Буду тебя лечить. Целую.
— Подожди! — закричал я. — Не вешай трубку! Пожалуйста, Лена, давай ещё...
Гудки. Тишина. Экран погас.
Я набрал снова. «Абонент недоступен».
— Ты с кем там разговаривал? — в дверях стоял Сергей, протирая глаза.
Снова он у меня. Так и не смог достучаться до жены.
— Лена звонила, — ответил я.
Он смотрел на меня, и в его взгляде плескался липкий, первобытный страх.
— Коль... — голос его сел до шепота. — Съезди к врачу. Пожалуйста.
— Ты думаешь, я сошел с ума? — спросил я, и в этом вопросе уже не было обиды, только обреченность.
— Я этого не говорил.
— Наверное, ты прав, — я покачал головой.
— Выпьешь?
— Нет. Хватит. А ты мирись с женой. Цени, что она жива. Это главное.
Сергей вышел на кухню. Я остался лежать, глядя в потолок. Вспоминал её лицо, её походку, запах её волос. Сон не приходил, но я хотел уснуть. Хотел увидеть её. Хотя бы во сне.
Потолок поплыл, закружился. Резкая вспышка разрезала темноту.
Я стою на нашей кухне. Горит свет. За окном ночь. А у окна, спиной ко мне, стоит Лена. В том самом белом платье.
Я делаю шаг вперёд. Мои руки смыкаются вокруг неё. Она тёплая. Живая. Я вдыхаю запах её волос — тот самый, родной, который, казалось, стёрся из памяти навсегда. Я зарываюсь лицом в её плечо и чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается.
— Коль, — её голос звучит приглушённо, у самого моего уха. — Скажи, что со мной не так?
Я замираю.
— Почему я не могу забеременеть? — продолжает она, и в голосе проскальзывают знакомые, выученные наизусть нотки отчаяния. — Все анализы хорошие. И у меня, и у тебя. Но почему? Почему не получается?
Воспоминание бьёт наотмашь. Тот день. Она сидела на краю кровати, сжимая в руках бумажки с результатами, и плакала. А я стоял рядом и чувствовал себя беспомощным щенком.
— У нас всё получится, — шепчу я, повторяя те же дурацкие, никчёмные слова.
Слёзы. Опять. Сколько можно?
На столе резко, противно вибрируя, оживает телефон. Я оборачиваюсь. Экран светится в полумраке кухни: «Любимая».
Но Лена стоит здесь. Рядом со мной. Я чувствую её дыхание.
Подхожу. Беру телефон.
— Я забыла ключи на работе, — раздаётся из динамика её голос. — Уже поднимаюсь на наш этаж. Открой дверь.
Я не отвечаю. Медленно, словно во сне, поворачиваюсь к той Лене, что стоит у окна. Беру её за руку. Кожа — ледяная. Пальцы не сжимаются в ответ. Я тяну её к себе, и она поворачивается.
На лице — улыбка. Но это не её улыбка. Слишком широкая, слишком белая. Глаза провалились в чёрные ямы, под ними — синева, глубже, чем ночное небо.
Я отшатываюсь.
— Коля, — голос из телефона превращается в хрип. — Открой мне дверь!
Она бросается на меня. Холодные пальцы впиваются в плечи.
Я вздрагиваю. Открываю глаза.
Передо мной — тумбочка. Тёмный контур в сером утреннем свете. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие жжёт. Я делаю глубокий вдох. Ещё один.
Тишина. Только с кухни доносится густой, раскатистый храп друга.
Часы показывают шесть утра.
Я поднимаюсь. Тело ватное, голова чугунная. Подхожу к окну, дёргаю штору. Солнце бьёт по глазам, как пощёчина. Я зажмуриваюсь, отворачиваюсь, чувствуя, как под веками вспыхивают оранжевые пятна.
Душ. Холодная вода. Стакан ледяной воды из-под крана. Я стою на кухне и смотрю на стол. Недопитая бутылка водки переливается на свету, манит, обещает забытьё. Рука тянется сама. Я останавливаю себя.
День ползёт, как улитка по стеклу. Я сижу перед телевизором, но картинка на экране — просто мельтешение. Мысли далеко, там, где пахнет её волосами и воздух звенит от недосказанности.
Сергей просыпается к обеду. Находит глазами бутылку, наливает себе, залпом выпивает, морщится.
— Я пойду, — говорит он, глядя в сторону. — Не могу же я у тебя поселиться. Да и не до меня тебе. Такое горе… Извини.
— Ты не виноват, — отвечаю я.
Он уходит. Я остаюсь один. Сижу до вечера. Надо было ехать к психологу, но сил нет. И от меня разит перегаром — этой химической гарью, которая въелась в поры. Пусть сначала выветрится.
Ночь.
Телевизор работает, но я на него не смотрю. Я просто существую в этом коконе из тишины и мерцания.
Звонок.
Экран загорается. «Любимая».
Я думал, что это был бред. Алкогольный психоз. Оказывается, нет.
— Коль, — голос Лены звучит раздражённо. — Я звоню в дверь уже пять минут! Ты где?
— Дома, — говорю я и, повинуясь какому-то наитию, тыкаю пальцем в запись звонка.
— Тогда открой! Тут холодно!
Я встаю. Иду к двери. Ноги не слушаются, пол уходит из-под пяток. Глазок. Я приникаю к нему, и сердце проваливается в ледяную пустоту.
Там, на лестничной клетке, стоит Лена.
Я рву дверь на себя. Коридор пуст. Только сквозняк шевелит пыль на половике.
— Я долго буду ждать? — голос из телефона, который я всё ещё сжимаю в руке, звучит обиженно.
— Я открыл, — шепчу я в пустоту.
— Ты надо мной издеваешься?..
Гудки. Короткие, злые. Абонент недоступен.
Я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и сползаю вниз, на пол. Страх подступает к горлу липким, тошнотворным комом.
Либо я схожу с ума. Либо…
Я не знаю, что страшнее.
Всю ночь я не смыкаю глаз. Сижу в углу комнаты, сжимая телефон в руке, и жду. Сам не знаю чего.
Утром я еду в клинику. Платная, очередь небольшая. Мне везёт. Или не везёт.
Кабинет психолога пахнет бумагой и успокоительным. Пожилой мужчина в очках с толстыми линзами смотрит на меня поверх стола. Я начинаю говорить. Сначала сбивчиво, потом быстрее, захлёбываясь словами. Он кивает, изредка что-то пишет в блокноте.
И тут я вспоминаю.
— Запись! — хватаю телефон. — Я записал её голос. Вы услышите. Вы поверите, что я не сумасшедший!
Я тыкаю в экран. Из динамика доносится шорох, треск, а потом — голос Лены: «Я долго буду ждать? Ты надо мной издеваешься?..»
Психолог слушает. Спокойно, бесстрастно. Потом нажимает кнопку на столе.
— Вот! — я подаюсь вперёд. — Вы же слышите? Как такое возможно?
Он снимает очки, медленно протирает их краешком халата. Смотрит на меня с сочувствием.
— Извините, — говорит он тихо. — Я слышу только шумы. И если вы не знали… Телефон не ловит сигнал из гроба. Даже если бы она была жива, она бы не смогла вам позвонить. Это физика. Реальность.
Реальность.
Слово повисает в воздухе, тяжёлое, как могильная плита.
— Значит, я схожу с ума, — говорю я. Голос пустой. Я убираю телефон в карман. Всё кончено. Я просто псих.
Дверь открывается. Входят двое. Крепкие, в белых халатах, с ничего не выражающими лицами.
Я смотрю на них, потом на психолога. До меня доходит с опозданием.
— Вы не имеете права! — голос срывается на фальцет.
— Имеем, — говорит он. — Сейчас вы опасны для общества. Что, если по дороге домой вам покажется, что ваша жена целуется с другим? Идёт под руку с незнакомцем? Вы можете навредить людям. Невинным людям. Простите.
Он кивает санитарам.
— Забирайте.
Я вскакиваю. В ту же секунду чувствую укол в плечо. Пытаюсь вырваться, но мир уже плывёт, распадается на мазки. Пол уходит из-под ног, стены сворачиваются в спираль. Последнее, что я вижу — лицо психолога, наблюдающего за мной с холодным любопытством.
***
— Лена, ну хватит уже сидеть над ним как наседка. Пойдём кофе выпьем. Я угощаю.
— Не хочу. Я должна быть рядом. Когда он очнётся, я должна быть первой, кого он увидит.
— Ты неделю тут торчишь! Посмотри на себя: круги под глазами, бледная. Хочешь тоже в кому впасть? Пойдём. Я медсестру попрошу посидеть с ним…
Вот и конец... Или начало? Решать конечно же вам. Но, так или иначе, я напишу продолжение. Пока писал, так сильно въелся в роль, что до сих пор грусть не уходит. Надеюсь, вам рассказ понравился.