Знаете, в этой истории есть какая-то странная раздвоенность. С одной стороны, перед нами предстаёт образ хрупкой пожилой женщины в драном пальтишке, которая десятилетиями в одиночку держит оборону против дикой природы, медведей и холодов. С другой стороны, если прислушаться к гулу голосов вокруг неё, можно отчётливо различить нотки раздражения, а порой и откровенной злости. И чем дольше вглядываешься в этот феномен, тем отчётливее понимаешь: Агафья Лыкова давно перестала быть просто человеком. Она стала символом, на который молятся, и одновременно мишенью, в которую удобно кидать камни.
Почему же так вышло, что самая известная отшельница страны вызывает не только умиление, но и жёсткую критику? Давайте попробуем разобраться в этом парадоксе, отбросив привычный налёт сентиментальности и взглянув на ситуацию с неожиданных ракурсов.
Начать, наверное, стоит с того самого раздражения, которое сквозит в комментариях под новостями о ней. Чего греха таить, многих бесит не столько она сама, сколько тот объём ресурсов, который на неё тратится. Вспомните громкое заявление бывшего главы Хакасии Виктора Зимина, который не постеснялся сказать публично: «Я не очень люблю эту бабушку». Сказано жёстко, даже цинично для политика, но в его словах отразилось то, о чём многие думают про себя. Он прямо заявил, что на создание условий для Лыковой тратятся миллионы рублей. И дело даже не в деньгах как таковых, а в вопиющем, на взгляд обывателя, неравенстве.
Представьте себе рядового пенсионера из какой-нибудь деревни, где нет фельдшера и дороги разбиты. А тут, в глухой тайге, куда даже летом не проехать, для одной женщины организуют целые спасательные операции. Вертолёты, которые поднимаются в воздух, чтобы доставить ей муку или новые окна, — это удовольствие стоимостью в сотни тысяч, если не в миллионы рублей. И ладно бы речь шла о каком-то официальном лице, о патриархе или хотя бы о человеке, имеющем государственные заслуги. Но Агафья — частное лицо, никогда не платившее налоги и не имеющее паспорта, сознательно отказавшееся от благ цивилизации. Почему государство, в лице чиновников разных уровней, должно тратить бюджетные средства на её содержание? Этот вопрос повисает в воздухе, и для многих ответ на него звучит как «не должно».
Логика здесь железобетонная: если человек выбрал путь добровольного затворничества, пусть идёт по этому пути до конца. Зачем тогда эти полумеры? Она не хочет жить в миру — ну и прекрасно, пусть выживает сама, как выживали её предки. Но мы видим другую картину: инспекторы заповедника колют ей дрова, волонтёры помогают с урожаем, губернаторы лично наведываются с подарками, а олигархи строят новые избы . Получается какая-то избирательная забота. Для кого-то вертолёт с гуманитарной помощью летит за тысячу километров, а где-то в глубинке скорая помощь не может доехать до умирающего старика.
Вот это противоречие и рождает глухое народное негодование. В соцсетях, как только заходит речь об Агафье, появляются комментарии: «Она ни дня не работала на государство, за что такие заслуги?», «Перевезите её уже в город, дешевле будет», «На деньги налогоплательщиков навестил бабку, которая за всю жизнь ни рубля в казну не внесла». И это не просто злые выкрики троллей. Это реакция людей, которые чувствуют несправедливость. Их раздражает сам факт существования такого «привилегированного» статуса, который достался женщине лишь благодаря стечению обстоятельств и удачно сложившейся легенде.
Но давайте копнём глубже. А так ли уж всё это нужно самой Агафье? Не превратилась ли она в заложницу собственного мифа? Ведь она не раз и не два отказывалась от переезда. Ей предлагали и благоустроенное жильё в городе, и заботу в старообрядческом центре в Москве. Ответ был неизменен: «Тятенька сказал: уедешь — погибнешь». Или, как вариант, объяснение про грязный воздух и воду . Но вот тут и возникает второй пласт критики, направленный уже не на систему, а на саму Агафью Карповну.
Многие, кто общался с ней лично или внимательно читал её переписку с внешним миром, отмечают одну неудобную черту: в её характере появилась изрядная доля прагматизма, граничащего с требовательностью. Она не просто принимает помощь — она её просит, и просит вполне конкретно. То ей козу новую привези, потому что старую змея укусила, то дом надо строить, потому что старый развалился, то корм для скотины закончился . Человек, который должен быть абсолютно отрешённым от мира, на деле очень плотно с этим миром взаимодействует, причём взаимодействует на правах просящей стороны. Возникает ощущение, что она использует своё уникальное положение весьма искусно. И вот это уже превращает её из святой мученицы в довольно себе «себе на уме» старуху, которая прекрасно понимает цену своей исключительности.
Кстати, о быте. Когда читаешь воспоминания журналистов, побывавших на заимке, картина вырисовывается далёкая от идиллической. Вот, например, зарисовка одного из репортёров, который ожидал увидеть если не райскую обитель, то хотя бы опрятное жилище аскета. Реальность оказалась прозаичнее: изба производила впечатление места, где живут не только люди, но и животные. Козы, бегающие по дому, и «примерно два десятка котят» — это не метафора. Котята повсюду: в кровати, на столе, в посуде. Занавес. Журналист, человек, в общем-то, видавший виды, пишет: «Всё завалено и грязно» . И тут же, рядом с этим хаосом, — идеально вычищенный красный угол со старинными иконами и книгами.
Это сочетание поражает. Можно сколько угодно говорить о духовности, о намоленных ликах и тысячелетних традициях, но когда материальная сторона жизни выглядит именно так, это неизбежно вызывает вопросы. Люди, критикующие Агафью, часто упирают именно на это: вера верой, но порядок в доме — это базовое уважение к себе и к тому же миру, который тебя окружает. Им кажется, что отсутствие элементарной гигиены в быту обесценивает тот высокий духовный подвиг, который ей приписывают.
Ещё один любопытный момент — отношение к подаркам и помощи. Рассказывают, что Агафья не принимает ничего со штрих-кодами. Для неё это печать антихриста, символ греховного мира. И вот тут начинается когнитивный диссонанс. Люди везут ей через тайгу крупы, сухофрукты, батарейки для фонарика, ткани. И чтобы она приняла дар, сердобольные гости вынуждены тайком сдирать эти самые штрих-коды с упаковок, рискуя быть уличенными в обмане. Возникает абсурдная ситуация: мир, который она отвергает, кормит её, одевает и согревает, а она принимает это, но на своих, весьма своеобразных условиях.
Эта избирательность подкупает своей... человечностью, что ли. В ней нет той идеальной святости, которая всех примиряет. Она, как любой из нас, может быть противоречивой. Но именно эта противоречивость и бесит стороннего наблюдателя. Мы привыкли мыслить штампами: либо ты великий аскет, отрёкшийся от всего земного и живущий подаянием духа, либо ты хитрый попрошайка. Агафья не вписывается ни в один шаблон. Она живёт так, как может, и берёт от мира ровно столько, сколько нужно для выживания, но при этом мир этот презирает. Это трудно принять.
Задумайтесь и вот о чём. Сейчас Агафья живёт в новом доме, построенном на деньги известного бизнесмена Олега Дерипаски. Старая изба, которую возводил ещё её отец, пришла в негодность, и вопрос решился на удивление быстро: написали письмо — получили результат. Конечно, это акт милосердия и помощи. Но у циников сразу же возникает мысль: а не элемент ли это пиара? Или, что ещё хуже, не создаёт ли такая лёгкость получения благ у отшельницы иждивенческой позиции? Ведь если один бизнесмен построил дом, то почему бы не попросить другого, скажем, о тёплом загоне для скота? Границы этой помощи не определены, и это тоже питает среду для критики.
А как вам такой факт: из-за того, что заимка Лыковых находится в районе падения ступеней ракет, запускаемых с Байконура, власти каждый раз вынуждены предупреждать её об опасности и предлагать эвакуацию. Проводятся облёты местности, тратятся силы и средства Роскосмоса и МЧС . Опять же, вопрос: а не проще ли было бы один раз эвакуировать человека насовсем? Но нет, это было бы нарушением её воли. Вот и получается, что интересы одного человека, пусть даже такого необычного, ставятся выше государственных нужд? Это очень скользкая тема, и она тоже работает против образа Лыковой в глазах публики.
Не стоит сбрасывать со счетов и обычную человеческую зависть. В хорошем смысле этого слова. Агафья Лыкова обрела то, о чём многие из нас в суете мечтают, но никогда не решатся воплотить. Она вырвалась из гонки потребления, из бесконечной погони за деньгами, статусом, вещами. У неё есть абсолютная, ничем не ограниченная свобода. Её день подчинён не офисному графику, а смене погоды, нуждам огорода и молитве. Она не знает, что такое ипотека, кредит или дедлайн. Для многих это образ рая. Но, глядя на этот рай со стороны, люди видят и обратную сторону: холод, грязь, риск остаться без еды, болезни без врачей. И чтобы не признаваться себе в том, что их собственная «клетка» не так ужасна, они начинают критиковать тот самый «рай». Дескать, вот она живёт как бомж, а мы тут пашем. Нелогично, но по-человечески понятно.
Интересно наблюдать и за политическим аспектом. Агафья стала своеобразной «разменной монетой» в отношениях регионов. Кузбасс считает её своей, Хакасия — своей. Губернаторы прилетают к ней, как к избирателю, хотя избирательного права она не имеет. Это становится доброй традицией, элементом имиджа. Когда глава Кузбасса Сергей Цивилев навестил её и подарил щенка, часть подписчиков его встретили в штыки: «На деньги налогоплательщиков навестил бабку». Другие же, наоборот, защищали: «Староверы — это уникальная культура». Политики используют её образ, чтобы выглядеть человечнее, а народ злится, потому что понимает: весь этот пиар оплачен из того же кармана, что и дороги, которые не ремонтируют.
И всё же, при всей критике, при всех этих острых углах, нельзя отрицать одного: Агафья Лыкова — явление уникальное. Она — живое ископаемое, хранительница уклада, который давно канул в Лету. Но эта уникальность не даёт ей индульгенции от общественного мнения. Люди не обязаны любить её только за то, что она родилась в тайге и пережила своих родных. Им свойственно оценивать, сравнивать, возмущаться.
Может быть, дело в том, что мы просто не умеем принимать сложные явления? Мы хотим, чтобы всё было однозначно: или она великая подвижница, или хитрая старуха. Но жизнь сложнее. Она и подвижница, которая действительно терпит лишения, и одновременно человек со своим характером, не всегда удобным. Она может быть святой в своей вере и при этом не самой опрятной хозяйкой. Она может презирать мир и активно изымать из этого мира ресурсы.
Критика в адрес Агафьи Лыковой — это, по сути, критика нашего собственного отношения к исключительности. Мы сами создали из неё легенду, раскрутили этот «бренд», а теперь возмущаемся, что легенда требует к себе особого подхода и особых затрат. Она не просила становиться знаменитостью. Геологи нашли её помимо её воли. Но, будучи найденной, она адаптировалась к новой реальности. И адаптировалась, надо сказать, успешно. Её выживание теперь обеспечено не только охотой и огородом, но и государственной машиной, и частным капиталом.
Так кто же она — жертва обстоятельств или искусный игрок? Наверное, и то, и другое. И эта двойственность, это нежелание вписываться в прокрустово ложе наших ожиданий и есть главная причина, по которой её так часто не любят и критикуют. Она разрушает наши стереотипы о том, как должен жить праведник. Она заставляет нас завидовать её свободе и одновременно содрогаться от цены, которую она за эту свободу платит.
Остаётся только гадать, что чувствует она сама, когда очередной вертолет уносится прочь, оставляя её наедине с горами, молитвами и десятком кошек, снующих по столу. Чувствует ли она себя должной этим людям, или же принимает их помощь как должное, как данность, ниспосланную свыше за её терпение и веру? Ответа мы не узнаем никогда. Но размышлять об этом — значит размышлять о нас самих, о границах нашего сострадания и о том, где проходит та тонкая грань между помощью ближнему и созданием тепличных условий для человека, который от этого самого ближнего отрёкся. А это, согласитесь, тема для разговора куда более сложная и глубокая, чем просто пересуды о странной старухе, живущей в лесу.