РАССКАЗ. ГЛАВА 7.
Анфиса бежала, не разбирая дороги. Прочь от этого дома, прочь от этой жизни, прочь от всего, что стало её адом.
Она не знала, куда идёт. Ноги сами несли её — сначала по полю, потом в лес, в самую чащу, куда глаза глядят.
Ветки хлестали по лицу, царапали руки, рвали одежду. Она не чувствовала боли. В груди горело одно: дальше, дальше, только бы не вернуться, только бы не видеть больше этих стен, этой женщины, этого мужа, который не муж, а тряпка.
Солнце клонилось к закату, когда она остановилась. Лес стоял вокруг тёмный, чужой, страшный. Анфиса огляделась — и поняла, что забрела далеко, туда, где никогда не бывала. Дороги назад не видно, впереди — только деревья да темнеющее небо.
Она опустилась на землю под старой елью, прижалась спиной к шершавому стволу. Холод пробирал до костей — ночь в лесу всегда холодная, даже летом. Анфиса обхватила себя руками, пытаясь согреться, и заплакала.
Плакала от страха, от голода, от отчаяния.
Плакала о том, что жизнь её разбита, что любовь оказалась ложью, что некуда идти и не у кого просить помощи. Отец далеко, Настя далеко, а она здесь, одна, в тёмном лесу, и неизвестно, доживёт ли до утра.
— Господи, — шептала она сквозь слёзы. — За что? Чем я прогневала Тебя? Почему Ты оставил меня?
Лес молчал. Только ветер шумел в вершинах, да где-то далеко ухал филин.
Анфиса свернулась калачиком, поджала ноги к животу, спрятала лицо в коленях.
Так и сидела, дрожа от холода и страха, пока ночь не опустилась на лес совсем.
Ипат прибежал в деревню к вечеру. Вбежал во двор Масловых, запыхавшийся, бледный, с перекошенным лицом.
— Тимофей Михалыч! — закричал он с порога. — Тимофей Михалыч!
Отец вышел на крыльцо. Увидел зятя — и сердце его упало. Что-то случилось. Что-то с дочкой.
— Чего? — спросил он глухо.
— Анфиса... — выдохнул Ипат. — Анфиса сбежала. Утром ушла и не вернулась. Мать думала, к вам, а её нет. Где она?
Отец побелел.
— Как сбежала? — переспросил он. — Куда?
— Не знаю! — Ипат схватился за голову. — Никто не знает! Я обыскал всё! К Насте ходил — не было! По деревне спрашивал — никто не видел!
Отец шагнул к нему, схватил за грудки:
— А ты что? Ты где был, когда она уходила? Почему не уследил? Почему жену не уберёг?
Ипат затрясся, залепетал:
— Я на работе был... Я не знал... Мать сказала, что она к вам пошла...
— Мать! — с отвращением выплюнул отец и оттолкнул его. — Твоя мать — змея подколодная! Она её со свету сжила! А ты — тряпка, а не мужик!
Он заметался по двору, не зная, что делать. Куда бежать? Где искать? В голове билась одна мысль: дочка одна, в лесу, ночью, голодная, раздетая...
— Аким, — вдруг сказал он. — Надо к Акиму. Он поможет. У него люди, лошади. Он найдёт.
— К Акиму? — переспросил Ипат. — Зачем?
— Затем, что ты не мужик! — закричал отец. — Затем, что ты не смог защитить! Затем, что она, может быть, умирает сейчас где-то, а ты стоишь и спрашиваешь!
Он выбежал со двора и побежал к околице, где можно было нанять подводу до Сосновки. Ипат остался стоять, глядя ему вслед. Потом медленно побрёл обратно, к матери.
****
В Сосновку Тимофей добрался затемно. Мельница ещё работала, гудела, из трубы валил пар. Он подбежал к дому, заколотил в дверь.
Открыла нянька Агафья:
— Тебе чего, человече?
— Акима мне! — выдохнул Тимофей. — Срочно! Дело жизни и смерти!
Аким вышел сам, услышав шум. Увидел Тимофея, его перекошенное лицо, трясущиеся руки — и сердце его кольнуло нехорошее предчувствие.
— Тимофей Михалыч, — сказал он. — Что случилось?
— Анфиса, — выдохнул старик и разрыдался. — Анфиса пропала. Сбежала из дома. С утра. Никто не знает, где она. В лесу, может. Одна. Голодная. Холодно ночью... Аким, помоги! Ты один можешь! У тебя люди, лошади... Найди её, Христа ради!
Аким слушал, и с каждым словом лицо его становилось всё мрачнее. Руки сжимались в кулаки. В груди поднималась волна гнева, жалости, отчаяния.
— Ипат где? — спросил он глухо.
— Дома, с матерью! — с горечью сказал Тимофей. — Им не до неё! Им друг друга делить! А она одна в лесу, может, умирает!
Аким молчал. В голове проносились мысли: она одна. Голодная. Холодная. Без защиты. А он здесь, в тепле, с дочкой, с мельницей...
— Агафья, — сказал он резко. — Машеньку уложи. Я уеду. Может, до утра, может, дольше. Если что — люди на мельнице знают.
Он надел пиджак , вышел во двор, оседлал своего гнедого. Тимофей стоял, глядел на него с надеждой.
— Спасибо, Аким Саввич, — прошептал он. — Спасибо тебе.
— Рано благодарить, — ответил Аким, вскакивая в седло. — Сначала найти надо.
И конь понёс его в темноту, в лес, навстречу ночи.
****
Лес встретил его чёрной стеной. Аким ехал шагом, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому звуку. Луна то выходила из-за туч, то пряталась, и тогда становилось совсем темно.
В голове бились мысли.
Он вспоминал Анфису — как она стояла на крыльце в первый раз, гордая, смелая, с зелёными глазами. Как сказала: «Не товар я». Как отказала ему, не испугавшись. Как потом, на дороге, шла сгорбленная, серая, забитая, с синяками на лице.
— Господи, — шептал он. — Где же ты? Дай знак. Помоги найти.
Он думал о том, как жизнь её сломала. Как этот слабак Ипат не смог защитить. Как мать его, змея, била и унижала при людях. Как гости смеялись.
И злость поднималась в нём — глухая, тяжёлая злость. На Ипата, на Матрену, на весь мир, который позволяет так обращаться с женщинами.
Но больше всего — жалость. Жалость к ней, маленькой, хрупкой, затерянной в этом тёмном лесу.
— Держись, Анфиса, — шептал он в темноту. — Я иду. Я найду.
Он ехал всю ночь. Иногда останавливался, слезал с коня, шёл пешком, вглядываясь в каждый куст, под каждую ёлку. Звал её:
— Анфиса! Анфиса!
Только эхо отвечало.
****
А в доме Матрены было тихо и спокойно.
Ипат вернулся, сел за стол, уронил голову на руки. Матрена сидела напротив, пряла, поглядывала на сына.
— Брось, — сказала она. — Никуда она не денется. Вернётся, когда жрать захочет.
— А если не вернётся? — тихо спросил Ипат.
— Туда и дорога, — равнодушно ответила Матрена. — Нечего нам с ней делать. Чужая она. Нищая. Бесприданница. На кой она нам?
— Я люблю её, — прошептал Ипат.
Матрена отложила прялку, подошла к нему, села рядом. Голос её стал мягче, почти ласковым:
— Сынок, любовь — она пройдёт. А жить надо. Я тебе другую найду. Из хорошей семьи, с приданым. Чтобы и хозяйство поднять, и детей нарожать. А эта... эта не жилица. Сама ушла — и слава Богу.
Ипат молчал. В душе его боролись любовь и облегчение, боль и согласие. Мать права. Мать всегда права.
— А если она в лесу погибнет? — спросил он.
— Значит, судьба такая, — пожала плечами Матрена. — Не нам с тобой судить.
Она обняла его, прижала к себе, как в детстве. Ипат уткнулся лицом ей в плечо и заплакал. Плакал от жалости к себе, к Анфисе, к своей несчастной любви.
Матрена гладила его по голове и улыбалась. Победа. Она победила. Чужая ушла, сын остался с ней.
— Ничего, сынок, — шептала она. — Всё наладится. Я тебе такую жену найду — закачаешься. А эту забудь. Не пара она тебе.
Ипат кивал, вытирая слёзы. А в душе осталась пустота.
****
Аким нашёл её на рассвете.
Она лежала под старой елью, скорчившись, поджав ноги к животу. Лицо белое, губы синие, руки в крови от царапин. Глаза закрыты.
Сердце его оборвалось. Он спрыгнул с коня, подбежал, упал на колени рядом.
— Анфиса! — закричал он. — Анфиса!
Она не шевелилась. Он приложил руку к губам — дышит! Чуть слышно, но дышит.
Аким скинул пиджак, укутал её, прижал к себе. Тело её было холодным, как лёд. Он растирал её руки, щёки, шептал что-то бессвязное.
— Живи, — твердил он. — Живи, Анфиса. Я здесь. Я с тобой.
Она открыла глаза. Мутные, ничего не видящие. Посмотрела на него — и не узнала.
— Кто ты? — прошептала она.
— Аким, — ответил он. — Я Аким. Я пришёл за тобой. Всё будет хорошо.
Она снова закрыла глаза. Аким поднял её на руки, отнёс к коню. Сел в седло, прижимая её к себе, и поехал обратно, к дому.
Всю дорогу он держал её, не отпуская. Она была лёгкой, как пёрышко. Почти невесомой. И такой хрупкой, что страшно было дышать.
— Держись, — шептал он. — Держись, родная.
****
В Сосновку въехали, когда солнце уже поднялось. Агафья выбежала на крыльцо, всплеснула руками:
— Батюшки! Нашли! Жива?
— Жива, — коротко бросил Аким, спрыгивая с коня с Анфисой на руках. — Баню топи. Врача зови. Быстро!
Он внёс Анфису в дом, уложил на свою кровать. Укрыл одеялами, подложил грелки. Сидел рядом, держал за руку, смотрел на её бледное лицо.
— Ну очнись, — шептал он. — Очнись, Анфиса. Я здесь. Я не дам тебя в обиду.
Агафья прибежала с горячим чаем, с травами. Вливали в неё по ложечке, растирали руки и ноги.
— Господи, — причитала Агафья, — как же её угораздило? Вся в кровях, худая, страшная...
— Молчи, — оборвал Аким. — Делай, что велено.
Машенька прибежала из своей комнаты, увидела тётю на папиной кровати, замерла у порога.
— Папа, — спросила она тихо. — Тётя спит?
— Спит, дочка, — ответил Аким. — Иди пока, не мешай.
— Она красивая, — сказала Машенька. — Только грустная.
И убежала.
Аким смотрел на Анфису и думал: что теперь будет? Что скажут люди? Придёт ли Ипат? Будет ли скандал?
Но сейчас это было неважно. Важно было только одно: она жива. Она здесь. И он никому не отдаст.
Анфиса очнулась к вечеру. Открыла глаза, долго смотрела в незнакомый потолок, не понимая, где она. Потом повернула голову — и увидела Акима.
Он сидел рядом в кресле, смотрел на неё. Глаза его были красные от бессонницы, лицо усталое, но в них светилась такая радость, такая нежность, что Анфиса зажмурилась.
— Ты... — прошептала она. — Ты меня нашёл?
— Нашёл, — ответил он тихо. — Ты в моём доме. Ты в безопасности.
— Зачем? — спросила она. — Зачем ты меня искал?
Аким взял её руку, поднёс к губам, поцеловал.
— Потому что люблю, — сказал он. — Потому что не могу без тебя.
Анфиса заплакала. Слёзы текли по щекам, падали на подушку.
— Я думала, умру там, — прошептала она. — Думала, никто не придёт.
— Я пришёл, — сказал Аким. — Я всегда приду. Только позови.
Она сжала его руку и закрыла глаза.
Впервые за долгое время ей не было страшно.
****
Анфиса очнулась от тепла. Тепло было везде — в руках, сжимавших её ладонь, в одеялах, которыми она была укутана, в мягком свете лампады, горевшей в углу.
Она открыла глаза и долго смотрела в незнакомый потолок, пытаясь понять, где находится.
Память возвращалась медленно, тягуче, как смола. Лес. Холод. Темнота. Она лежала под ёлкой и думала, что умрёт. А потом... потом кто-то нёс её, прижимал к себе, шептал что-то тёплое.
— Очнулась?
Голос тихий, ласковый. Анфиса повернула голову. Рядом, в кресле, сидел Аким. Лицо усталое, осунувшееся, под глазами тени, но в глазах — такая радость, что у Анфисы защипало в носу.
— Аким... — прошептала она.
— Я здесь, — ответил он, сжимая её руку. — Ты в моём доме. Ты в безопасности. Всё хорошо.
Анфиса смотрела на него и не верила. Неужели это правда? Неужели он её нашёл? Неужели спас?
— Как ты меня нашёл? — спросила она.
— Отец твой прибежал, — ответил Аким. — Сказал, что ты пропала. Я всю ночь по лесу ездил, звал тебя. К утру нашёл.
— Всю ночь? — переспросила Анфиса. — Ты всю ночь меня искал?
— Искал, — просто ответил он. — И нашёл.
У Анфисы сжалось сердце. Никто никогда не делал для неё такого. Никто не искал, не спасал, не рисковал собой. А этот человек, которого она когда-то отвергла, — он нашёл её в лесу, подобрал, привёз домой.
— Зачем? — прошептала она. — Зачем тебе это? Я же... я отказала тебе. Я за другого пошла.
Аким посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом:
— А мне всё равно, Анфиса. Я люблю тебя. С первого взгляда люблю. И не могу видеть, как ты мучаешься. Не могу.
По щеке Анфисы покатилась слеза. Потом другая. Она не вытирала их, смотрела на Акима сквозь пелену слёз и не верила своему счастью.
— Я думала, умру там, — прошептала она. — Думала, никто не придёт.
— Я пришёл, — сказал Аким. — Я всегда приду. Только позови.
Он поднёс её руку к губам, поцеловал. Анфиса закрыла глаза
Впервые за долгое время ей было спокойно.
Проснулась она от детского голоса:
— Папа, а тётя уже не спит?
Анфиса открыла глаза. В дверях стояла маленькая девочка — светловолосая, голубоглазая, с куклой в руках. Смотрела на неё с любопытством.
— Машенька, — позвал Аким из другой комнаты. — Не мешай тёте. Она болеет.
— Я не мешаю, — серьёзно ответила девочка. — Я просто смотрю.
Она подошла ближе, вскарабкалась на стул у кровати, уставилась на Анфису большими глазами.
— Ты красивая, — сказала она. — Только у тебя синяки. Тебя кто-то обидел?
Анфиса улыбнулась — впервые за много дней.
— Да, — тихо сказала она. — Обидели.
— А папа тебя спас? — спросила Машенька.
— Спас, — ответила Анфиса.
— Папа всех спасает, — важно кивнула девочка. — Он сильный.
Вошёл Аким, увидел дочку на стуле, покачал головой:
— Машенька, я же просил.
— Ничего, — сказала Анфиса. — Пусть посидит. Она хорошая.
Машенька просияла и протянула Анфисе куклу:
— Хочешь, мою куклу подержать? Она мягкая.
Анфиса взяла куклу, прижала к себе. И вдруг почувствовала, как теплеет на душе. Эта маленькая девочка, такая доверчивая, такая светлая — она как луч солнца в пасмурный день.
— Спасибо, Машенька, — сказала Анфиса. — Очень хорошая кукла.
— А ты останешься у нас? — спросила девочка. — Навсегда?
Анфиса посмотрела на Акима. Тот замер, ждал ответа.
— Не знаю, — честно сказала она. — Посмотрим.
Машенька кивнула, спрыгнула со стула и убежала играть. Аким подошёл, сел рядом.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— Лучше, — ответила Анфиса. — Голова только кружится.
— Это с голоду, — сказал Аким. — Агафья сейчас бульон принесёт. Поешь немного.
Анфиса посмотрела на него:
— Аким... а что теперь будет? Что люди скажут?
— А мне плевать на людей, — твёрдо сказал он. — Ты здесь, ты жива. Остальное не важно.
— А если Ипат придёт? Если Матрена?
— Пусть приходят, — усмехнулся Аким. — У меня ружьё есть. И работники. Не отдам.
Анфиса вздохнула. Так хорошо было чувствовать себя защищённой. Так спокойно.
— Спасибо тебе, — прошептала она. — За всё.
Аким взял её руку, снова поцеловал:
— Не за что. Ты только живи. И не бойся больше.
****
К вечеру прибежал отец.
Аким сам съездил за ним, привёз на телеге. Тимофей влетел в дом, увидел дочку — и замер на пороге. Потом подбежал, упал на колени у кровати, схватил её руки.
— Дочка! — закричал он. — Дочка, живая! Господи, спасибо тебе!
— Батя, — заплакала Анфиса. — Батя, я здесь. Я живая.
Они обнимались, плакали, не могли наговориться. Тимофей гладил её по голове, по лицу, по рукам, будто проверял, цела ли.
— Худая-то какая, — причитал он. — Страшная. Где ж ты была, горе моё?
— В лесу, батя, — отвечала Анфиса. — В лесу ночевала. Думала, умру.
— А он , — Тимофей кивнул на Акима, стоявшего в дверях, — он тебя нашёл?
— Нашёл, батя. Всю ночь искал.
Тимофей поднялся, подошёл к Акиму. Долго смотрел на него. Потом поклонился в пояс:
— Спасибо тебе, Аким Саввич. Век не забуду. Если бы не ты...
— Не надо, — смутился Аким. — Я же... я по-человечески.
— По-человечески, — повторил Тимофей. — А тот, муженёк её, — он где? Он искать не пошёл. Он с матерью остался. Вот тебе и человек.
— Батя, не надо, — тихо сказала Анфиса. — Не вспоминай.
— Ладно, — махнул рукой Тимофей. — Не буду. Главное, ты жива.
Он снова сел рядом, взял её за руку. И долго сидели они, глядя друг на друга, и молчали. И в этом молчании было больше любви, чем в любых словах.
****
Дни потянулись медленно, спокойно, по-домашнему. Анфиса поправлялась — ела бульоны, пила травяные настои, много спала. Силы возвращались, но душа ещё болела. Воспоминания о том, что было, приходили по ночам, и тогда она просыпалась в слезах.
Аким был рядом всегда. Днём работал на мельнице, но каждую свободную минуту проводил с ней. Вечерами сидел у кровати, рассказывал о своей жизни, о мельнице, о Машеньке. Анфиса слушала и удивлялась: какой он простой, какой настоящий. Не то что Ипат — слабый, вечно боящийся.
Машенька быстро привязалась к Анфисе. Прибегала каждое утро, тащила свои игрушки, показывала кукол, рассказывала свои детские секреты.
— А ты будешь моей мамой? — спросила она однажды.
Анфиса растерялась:
— Я... не знаю, Машенька.
— А я хочу, — просто сказала девочка. — Ты добрая. И красивая. И папа на тебя смотрит по-особенному.
— Как по-особенному? — улыбнулась Анфиса.
— Как на маму, — ответила Машенька. — Я видела, как он на маму смотрел, когда она живая была. Он на тебя так же смотрит.
Анфиса покраснела, обняла девочку. И вдруг поняла: она хочет этого. Хочет быть здесь, хочет быть мамой этой светлой девочке, хочет быть женой этому сильному, доброму человеку.
Но можно ли? Имеет ли она право? Она ведь замужем. Она чужая жена.
Вечером она спросила Акима:
— А что люди скажут? Что я здесь живу, у тебя. Замужняя баба.
Аким помрачнел:
— Люди всегда скажут. Я не о людях думаю. Я о тебе думаю.
— А если Ипат придёт? Если Матрена?
— Пусть приходят, — повторил он. — Я их не боюсь. А ты?
Анфиса подумала. Боится ли она? Раньше боялась. Раньше тряслась при одном имени Матрены. А теперь... теперь что-то изменилось.
— Не боюсь, — сказала она. — С тобой — не боюсь.
Аким улыбнулся — впервые за много дней широко, радостно.
— Тогда всё хорошо, — сказал он. — Тогда ничего не бойся.
Через неделю прибежала Настя. Узнала от людей, что Анфиса у Акима, и примчалась, запыхавшаяся, растрёпанная.
— Аниска! — закричала она с порога. — Аниска, живая!
Они обнялись, заплакали обе. Настя ощупывала подругу, гладила по голове:
— Худая-то какая! Страшная! А говорят, ты в лесу ночевала! Господи, ужас-то какой!
— Ничего, — улыбалась Анфиса. — Жива.
— А Аким тебя нашёл? — Настя покосилась на дверь, за которой слышался голос хозяина. — Говорят, он всю ночь по лесу ездил. Вот это мужик! Не то что твой...
— Не мой, — перебила Анфиса. — Не называй его моим.
Настя притихла:
— Прости. Я не подумала.
— Ничего, — вздохнула Анфиса. — Ты лучше рассказывай, что там, в деревне. Что говорят?
— А что говорят? — Настя махнула рукой. — Всякое говорят. Кто тебя жалеет, кто осуждает. Матрена с Ипатом дома сидят, носа не кажут. Говорят, она ему новую невесту ищет, с приданым.
Анфиса усмехнулась:
— Пусть ищет. Моё дело маленькое.
— А ты как? — спросила Настя. — Ты здесь... надолго?
Анфиса посмотрела в окно, где Аким возился во дворе с Машенькой.
— Не знаю, Насть. Может, навсегда.
Настя присвистнула:
— Ого! А как же... ну, это... замужество?
— А никак, — твёрдо сказала Анфиса. — Нет у меня больше мужа. Был, да сплыл.
Они помолчали. Потом Настя обняла подругу:
— Я за тебя рада, Аниска. Правда. Ты здесь как человек жить будешь, не как скотина. А там... там бы ты пропала.
— Спасибо, Насть, — прошептала Анфиса. — Спасибо, что пришла.
Они сидели, обнявшись, и смотрели в окно на вечернее небо. Аким с Машенькой зашли в дом, Машенька подбежала к Насте, поздоровалась. Настя заулыбалась, заахала, какая девочка хорошенькая.
— Твоя будет? — шепнула она Анфисе.
— Не знаю, — улыбнулась Анфиса. — Может, и моя.
****
Вечером, когда Машенька уснула, Аким и Анфиса сидели на крыльце. Летняя ночь была тёплой, звёздной, пахло сеном и цветами.
— Аким, — начала Анфиса. — Я вот что думаю. Я здесь живу, а всё не по закону. Я замужем. Что мне делать?
Аким долго молчал. Потом сказал:
— Развод можно взять. Я узнавал. Если муж не защищает, если бьют — можно. Долго, трудно, но можно.
— А если Ипат не даст? Если Матрена?
— Пусть не дают, — усмехнулся Аким. — Я адвоката найму. Я богатый, найду денег для этого, Анфиса. Я всё сделаю, чтобы ты была свободна.
Она посмотрела на него. В темноте не видно было лица, только силуэт — широкоплечий, сильный, надёжный.
— Аким... — сказала она. — А ты... ты правда меня так любишь?
Он взял её руку, прижал к своей груди. Сердце билось сильно и часто.
— Слышишь? — спросил он. — Это оно. Для тебя бьётся. С первого раза, как увидел.
— А тогда, в первый раз, — напомнила Анфиса. — Ты смотрел как на товар.
— Дурак был, — признался Аким. — Привык так. Привык, что всё покупается. А ты... ты показала, что нет. Ты показала, что ты — не товар. И я понял: вот она, моя судьба.
Анфиса прижалась к его плечу. Так хорошо было сидеть вот так, рядом, чувствовать его тепло, его силу.
— Я останусь, — сказала она тихо. — Если ты хочешь.
— Хочу, — ответил он. — Очень хочу.
Они сидели на крыльце до самой ночи, глядя на звёзды. И впервые в жизни Анфиса чувствовала себя по-настоящему счастливой.
Прошёл месяц. Анфиса окрепла, поправилась, синяки сошли. Она помогала Агафье по хозяйству, нянчилась с Машенькой, и с каждым днём всё больше чувствовала себя здесь дома.
Аким начал хлопоты о разводе.
Ипат сначала упирался, но когда узнал, что дело может дойти до суда и что Аким нанял хорошего адвоката, — струсил. Матрена орала, но Ипат подписал все бумаги.
Свободна. Анфиса была свободна.
В тот день, когда пришла бумага о разводе, Аким встал перед ней на колено:
— Анфиса, — сказал он. — Будь моей женой. Настоящей. Перед Богом и людьми.
Она заплакала и сказала:
— Да.
Свадьбу сыграли через месяц. Скромно, но душевно. Были отец, Настя, несколько соседей. Машенька была подружкой невесты, важная, в белом платьице.
Анфиса смотрела на Акима и не верила своему счастью. Неужели это правда? Неужели она здесь, в этом доме, с этим человеком, с этой девочкой, которая называет её мамой?
— Венчается раб Божий Аким рабе Божией Анфисе...
Она подняла глаза на мужа. Он смотрел на неё с такой любовью, что сердце замирало.
— Навеки, — прошептал он.
— Навеки, — ответила она.
И свечи горели ровно, и лики святых смотрели с икон, и где-то высоко пел невидимый хор.
А за окном, за стенами церкви, шумел ветер, колосилась рожь, и жизнь продолжалась. Теперь уже другая жизнь. Их жизнь.
. Конец.