Заслышав вдали веселое улюлюканье и топот множества лошадиных копыт, возвращавшиеся с еще не сжатых полей по домам крестьяне спешили свернуть с дороги.
– Опять наш господин куролесит со своими приятелями, - осуждающе качали головами степенные бауэры. – Затопчут еще с пьяных-то глаз. Как можно так вести себя? Добро бы еще праздник был, а то самая что ни на есть середина недели, среда. Впрочем, таким греховодникам без разницы…
Несколько разряженных всадников на богато убранных конях неслись галопом, во все горло распевая застольные песни. Не обращая внимания на жавшихся к обочине смердов, хмельные помещики, продолжая настегивать своих скакунов, спешили из трактира Люненбурга к другой заветной цели – фольварку Фрица Диркхаймера, пригласившего собутыльников продолжить пирушку у него дома. На полном скаку развеселая компания вылетела из-за очередного поворота и тут же невольно придержала лошадей.
Взглядам помещиков предстала воздвигнутая на лесной опушке П-образная виселица, на длинной перекладине которой слегка раскачивались под осенним ветром пять человеческих тел. Разом притихшие гуляки шагом подъехали вплотную, чтобы как следует разглядеть казненных, на руках и ногах которых все еще оставались кандалы.
- Вот этот совсем еще свежий, - наконец, нарушил воцарившееся молчание Вольф Пихлер, указывая плетью на крайнего справа.
Этот мертвец отличался от остальных, уже тронутых тленом, еще и тем, что в противоположность товарищам по несчастью, его глаза, которые не успели выклевать птицы, с дерзким прищуром продолжали глядеть на покинутый хозяином мир. И в них таился вызов, который не смогла погасить даже смерть. Едва ли не самому пьяному из помещиков - Иоганну Кюнбергу даже почудилось, что висельник уставился прямо на него, да еще и нахально подмигивает при этом. «Quatsch! – помотал головой Кюнберг, прогоняя дурные мысли. – Просто я выпил слишком много, вот и чудится всякое. Надо будет попросить у Диркхаймера капустного рассола. Нет, лучше водки покрепче, чтобы вышибить клин клином».
- Господа, между прочим, я знаю, кто это, - вдруг произнес Фриц Диркхаймер. – Готлиб Диблер – так его звали. Трудно сказать, любил ли его бог*, но сам мерзавец к чужим лошадям был чрезвычайно неравнодушен. Любую мог увести даже из-под замка. Значит, все-таки попался. Поделом негодяю!
- Точно! – вновь подал голос Пихлер. – Я о нем тоже много слышал. Плут был первостатейный, ничего не скажешь. Вот уж не знал, что его успели вздернуть!
Кюнбергу, который никак не мог отвести взгляд от лица конокрада, вдруг явственно увидел, что мертвые глаза лукаво блеснули. Будто подтвердили: «Да-да я и есть тот самый ловкач Диблер, собственной персоной, полюбуйся-ка на меня!» Помещик еще раз хорошенько встряхнулся, укрепившись в своем желании напиться нынешним вечером до невменяемого состояния, чтобы забыть свои кошмарные видения.
- Э-э, а наш Ханси-то побледнел! – вдруг раскатисто захохотал Диркхаймер. – Неужели, дружище, ты боишься каких-то вшивых мертвецов?
- Что ты плетешь, Фриц? – поспешил выпрямиться в седле Кюнберг. – Благородному рыцарю ничего на свете не страшно, А уж мертвых я повидал больше, чем ты за свою никчемную жизнь слопал кровяных колбас. Тем более что этот, каким бы он ни был при жизни пройдохой, теперь никого вокруг пальца не обведет. И уж тем паче меня!
- О, ловкий и умный вор! - продолжал, обращаясь теперь уже к мертвецу, Кюнберг, на которого с удвоенной силой накатил пьяный кураж. - Ты, должно быть, многое знаешь. Приходи в четверг ко мне в гости и научи меня своим хитростям, а я в благодарность выставлю тебе щедрое угощение. Заодно можешь прихватить с собой твоих нынешних приятелей, которым наверняка не достало при жизни выпивки и закуски, ха-ха-ха!
На эту незамысловатую остро́ту остальные помещики ответили дружным гоготом и вновь подняли коней в галоп, торопясь на ужин, который, как уверял Диркхаймер, уже был готов в его усадьбе. Топот копыт затих в сгущавшихся сумерках, поляна опустела. Только тела повешенных продолжали раскачиваться на осеннем ветру, позвякивая цепями кандалов…
…
Пробуждение дворянина было ужасным. Внутри черепной коробки будто бы аккуратно уместилось каменное ядро, под весом которого нельзя было оторвать голову от подушки. Во рту ощущался мерзкий привкус, а в глазах, едва Кюнберг попытался их приоткрыть, заклубился багрово-красный туман. Тогда рыцарь вслепую пошарил руками вокруг себя и установил, что находится в постели – хвала Создателю, вроде бы, в своей. «Хорошо, что не в койке у какой-нибудь деревенской шлюхи, как часто бывало», - вяло подумал Кюнберг и похлопал себя руками сначала по груди, а затем по бедрам, убедившись, что полностью одет. Пошевелив пальцами ног, обнаружил, что только одна из них босая.
Нечеловеческим усилием воли заставив себя все-таки поднять веки, помещик повел взглядом по спальне, в которой царил обычный холостяцкий бардак. Второй сапог, чудовищно грязный от носка до края голенища, обнаружился в углу, между добытым в военном походе татарским седлом и нюрнбергской кирасой, тоже взятой в качестве трофея – у кого именно, вспомнить сейчас не представлялось возможным.
За окном спальни, как и в глазах рыцаря, стояла какая-то муть, только не багровая, а напротив, угрюмо-серая. Решив, что еще раннее утро, Кюнберг вознамерился, стойко терпя дикую жажду, еще поспать, чтобы хоть немного прийти в себя. Однако вновь погрузиться в блаженное забытье мешал чей-то грубый голос, доносившийся с первого этажа, и назойливое металлическое позвякивание. Поводив шершавым языком по запекшимся губам, несчастный Иоганн постарался набрать в слежавшиеся легкие больше воздуха, чтобы кликнуть служанку. Но в этот момент Марта сама заглянула в дверь.
При одном только взгляде на ее испуганное лицо Кюнберг понял: что-то неладно. И его догадка тотчас подтвердилась.
- Вот, господин, говорила я, что ваше пьянство и насмешки принесут вам позор, - заливаясь слезами, пролепетала служанка. – Вставайте и принимайте гостей!
- Какие еще, доннерветтер, гости в такую рань! – страдающе простонал помещик. - Кто бы то ни был, гони их в шею!
- Вот сами и гоните, а я женщина честная и богобоязненная!
Окончательно перестав что-либо понимать, но уяснив, что неприятную миссию придется все-таки выполнить лично ему, Кюнберг со стоном поднялся с постели, не сделав даже попытки надеть второй сапог, качаясь, вышел из спальни и принялся медленно спускаться по лестнице. Но, дойдя только до половины, в ужасе остановился, чувствуя, как и без того растрепанные волосы на его голове начинают вставать дыбом.
Еще бы! Посреди гостиной дожидались пять совершенно жутких существ. Сквозь лохмотья их одежды виднелась уже начавшаяся разлагаться плоть. На стертых до кровавого мяса запястьях и лодыжках болтались ржавые кандалы – они-то и издавали тот самый лязг. А рожи! На Кюнберга с также покрытых трупными пятнами лиц взирали пустые глазницы. Только один из пришельцев в упор рассматривал рыцаря блестящими наглыми глазами. Чувствуя, как по спине побежали струйки холодного пота, Иоганн сообразил, что перед ним – те самые висельники, которых он с камрадами так увлеченно рассматривал предыдущим вечером, да еще и опрометчиво пригласил на сегодняшний обед.
- Ты нас позвал, хозяин, мы явились, - будто прочитал его мысли тот, которого вчера называли Диблером. - Не обессудь, мои друзья несколько молчаливы, поскольку вместе с глазами лишились и языков. Зато я, как слышишь, еще вовсю могу им чесать. Поверь, тебе не будет скучно за столом - который, как ты уверял, будет щедрым.
Беспомощно взглянув на дрожавшую у входа в кухню Марту, Кюнберг смог лишь кивнуть, с трудом сделав повелительный жест рукой. И спустя несколько минут с удивлением обнаружил себя сидящим вместе со страшными пришельцами за скатертью, уставленной разнообразными закусками и винными бутылками.
- Горячего здесь не подают? Понятно, ведь недосуг было готовить, поскольку нас, вопреки приглашению, все же не ждали, так, что ли? – с жесткой усмешкой констатировал непринужденно развалившийся на стуле Диблер и снова вперил в хозяина дома свой пронзительный взгляд.
- Отчего же, - сконфуженно забормотал незадачливый помещик. – Я… так сказать, очень рад... таким, к-хм, гостям…
- Тогда наполним бокалы! – предложил наглый конокрад. – Мы, хоть и мертвые, но до выпивки по-прежнему охочи.
В ответ на это безглазые энергично закивали.
…
Рейнское и мозельское лились рекой. Холодная телятина и копченые перепела исчезали с неимоверной быстротой, от огромного круга сыра в два счета остались одни крошки. Поначалу Кюнберг оцепенело наблюдал, как опустошается его кладовая, но после того как Диблер заставил его сделать большой глоток рябиновой настойки, начал проявлять определенный интерес к происходящему за столом, особенно когда конокрад завел разговор о своей казни.
- Я ведь уже завязать хотел, - признавался он, прихлебывая из большого кубка. – Надоела такая сволочная жизнь. К тому же, деньжат немного удалось скопить. Но тут слышу: какой-то зажиточный рыбак из Ангербурга собирается прикупить у люненбургского священника превосходную лошадь. Я даже воровать ее поначалу не думал, да приятели раззадорили - слабо́, спрашивают, тебе увести такого скакуна? Ну, у меня самолюбие и взыграло: бьемся, говорю, об заклад, что уведу! И отправился в Люненбург.
Диблер постучал по столу опустевшим кубком. Марта, пугливо косясь на ожившего покойника, подлила ему вина.
- А святошу, видать, кто-то предупредил, - продолжал конокрад. – Днем на своей кобыле (она и впрямь была загляденье) он еще ездил, а на ночь так надежно прятал – мышь не подберется. Ладно, думаю, все равно тебя объегорю! Узнав, что старикан обедать останавливается всегда в одном и том же трактире, я оделся в нищенское рубище, взял два костыля, будто калека, и явился туда просить милостыню. Вижу, поп скоро доест свой обед. Тогда я вышел за городскую стену, забросил костыли на высокое дерево, сам лег под ним и жду.
Получас не прошло – рысит этот самый священник, по нему видно, изрядно хвативший винца на дорожку. Заметил меня, остановился и говорит: «Сын мой, вставай-вставай, ночь уж наступает, поспеши к людям, а то волки тебя разорвут!» Я скорчил рожу пожалостливей и отвечаю: «Ах, добрый господин! Надо мной поглумились какие-то негодяи, зашвырнули мои костыли на ветки так, что мне не достать, а без костылей я не ходок. Видать, придется мне здесь погибать». Поп задумался на минуту, потом говорит: «Хорошо, я тебе сейчас пособлю». Слез с лошади, отдал мне поводья, снял свой польский походный плащ и полез на дерево, чтобы достать костыли. Тут я мигом вскочил в седло и был таков.
Украденную лошадь я почти сразу продал, причем взял много меньше того, что она стоила – нужно было как можно быстрее удирать. История эта получила широкую огласку, и на меня устроили настоящую облаву: по полям рыскали конные стражники, любую деревню приходилось объезжать далеко стороной. До Ангерберга я добрался, но кобыла оказалась чересчур приметной: ее увидели у нового хозяина, допросили его с пристрастием, и проклятый мужик выложил все. Короче, в конце концов, как я ни заметал следы, меня настигли, заковали в цепи и поволокли к судье. Ну а тот в два счета отправил меня в компанию к вот этим четверым, уже болтавшимся на шибенице. Баба, еще вина, не видишь, что ли - мой кубок опять пуст!
Хватив на пару с конокрадом еще один бокал настойки для храбрости, Кюнберг решился задать своему страшному гостю давно уже мучивший помещика вопрос.
- Дорогой мой, признаю, мы с товарищами зря вчера смеялись над твоей ловкостью, а уж сейчас мне тем паче не до смеха. Но скажи на милость: ты, не в обиду будь сказано, кажешься человеком грубым и неотесанным, но как же тогда мог обманывать людей куда образованней тебя?
Тут Кюнберг пригнулся почти к самой скатерти и почти прошептал:
- Не обошлось ли тут без нечистой силы?..
- А ты догадлив, благородный господин! – недобро усмехнулся Диблер. - Сатана, когда видит, что человек оставляет слово Божье, может легко сделать его ловким, ибо истина в том, что дети тьмы в своих делах мудрее детей света. Но я вижу, дело к вечеру, мы засиделись у тебя, пора поблагодарить за гостеприимство и отправляться обратно в петлю.
При этих словах четверо безглазых висельников, как по команде, поднялись из-за стола, дружно отвесили полупоклон и гуськом направились к выходу. Уже на пороге шедший последним Диблер вдруг обернулся и внимательно поглядел в лицо с трудом скрывавшему облегчение помещику.
- Вот что еще я сказу тебе на прощанье, щедрый и любознательный хозяин. Да, за многочисленные грехи наши мир поступил с нами так, как ты видел. Но запомни: ровно через четыре недели, считая с сегодняшнего дня, ты сам примешь позорную участь и будешь - дворянин и помещик – болтаться на виселице рядом с нами - простолюдинами и ворами!
Произнеся это, конокрад повернулся и вышел вслед за остальными, с грохотом захлопнув за собой дверь. Пытаясь осмыслить услышанное, Кюнберг неподвижно стоял, пока на дворе не смолк лязг цепей.
…
Почти весь следующий месяц окру́ге только и разговоров было, что о необычайных гостях Иоганна Кюнберга. Марта не жалела красок в своих россказнях, да и сам он поспешил поделиться этой удивительной историей с приятелями. Последние, к слову, находили, что помещик вдруг резко переменился в своих привычках. Прежний завсегдатай кабацких застолий и охотничьих утех вдруг стал настоящим затворником: не только не выезжал за пределы своей усадьбы, но даже не выходил на улицу из дома. Хотя гостей – уже вполне нормальных – принимал ежедневно. Застолья в фольварке устраивались каждый вечер, да и днем там постоянно кто-нибудь, да находился, развлекая хозяина беседами на самые разные темы. В общем, Кюнберг ни на секунду старался не оставаться в одиночестве.
Также окружающие отмечали проснувшийся у прежде не склонного к отвлеченным размышлениям бесшабашного гуляки интерес к теологии, о которой доселе он имел весьма общее представление. Больше всех такой переменой был доволен местный пастор, говоривший, что не пожалеет времени и сил для просвещения человека, жаждущего Слова Божия, да еще пожертвовавшего на нужды церкви изрядную сумму денег, в которых порядком обветшавшая приходская кирха давно уж нуждалась.
Между тем, если первые несколько дней после посещения его ожившими висельниками Кюнберг пребывал в черной меланхолии, то затем явно приободрился и даже повеселел. И не без причины.
Дело в том, что помещику вдруг пришло в голову изучить календарь, в результате чего он обнаружил, что зловещее предсказание Диблера приходится аккурат на День Всех Святых. А в праздник, по древнему обычаю, не выносят никакие судебные приговоры. «Проклятый конокрад обсчитался, - уверял себя Кюнберг. – Что взять с мужлана и невежды. Судьба и на сей раз меня хранила». И хотя, как уже было сказано, на всякий случай он старался неизменно находиться при свидетелях, пережитый им ужас все больше уступал место сначала робкой надежде, а в итоге и твердой уверенности в собственном везении.
Наконец настало 1 ноября. Проснувшись утром живым и здоровым, Иоганн Кюнберг рассмеялся – предсказание не сбылось!
- Марта, подавай завтрак! – весело закричал он служанке. - Да вели старому Гюнтеру оседлать моего гнедого – после стольких дней взаперти и коню, и мне нужно хорошенько размяться.
Выехав за ворота усадьбы, помещик на полном скаку с наслаждением вдыхал сырой осенний воздух, казавшийся необычайно приятным после затхлой духоты осточертевших добровольному затворнику комнат. День, правда, выдался пасмурным, солнце было скрыто набухающими скорым дождем тучами. Но Кюнберга это ничуть не тревожило, он был не прочь сегодня даже малость промокнуть для разнообразия. «А потом чарка можжевеловой – и в гости к Диркхаймеру. Старый Фриц наверняка сегодня будет угощать по-праздничному».
В предвкушении приятного вечера всадник не заметил, как доскакал до виселицы, на которой по-прежнему болтались пять тел, приобретшие еще более отталкивающий вид. Даже Диблер теперь уж не сверкал своими страшными глазами, которые успели выклевать хищные птицы. Кюнберг подъехал вплотную, остановился перед конокрадом и лихо подбоченился.
- Ну, что, дорогой, - издевательски произнес помещик. – Как видишь, ты ошибся в своем пророчестве. Выходит, даже твой покровитель-дьявол отнюдь не всесилен, а? Ты, заключивший с ним договор, скоро окончательно истлеешь, и прах твой смешается с дорожной пылью. Я же по-прежнему будут наслаждаться жизнью!
Неожиданно за его спиной послышались осторожные шаги. Резко обернувшись, Кюнберг увидел, что его окружают какие-то подкравшиеся люди.
- Кто вы такие и что вам угодно? – грозно рявкнул рыцарь, положив руку на висевший у пояса легкий меч.
Ничего не ответив, пятеро незнакомцев продолжали приближаться. В сгущавшихся сумерках их лица и одежда были почти неразличимы. «Разбойники? – пронеслось в голове у Кюнберга. – Пришли навестить своих, что ли?» Он бросил взгляд на виселицу и… не обнаружил там никого. Что за дьявольщина?! В этот момент у ближайшего из пятерки знакомо блеснули глаза.
- Проклятый Диблер! – наконец, сообразив, что происходит, взревел Кюнберг. – Выследил-таки, чертов конокрад! Но меня запросто не возьмешь, я ведь не какой-то там старый святоша. Получай!
Выхватив из ножен меч, рыцарь устремил его на почти вплотную подошедшего вора и дал шпоры коню. Сталь легко вошла в грудь нападавшего. Раздались гневные крики, и Кюнберг почувствовал, как его стаскивают с седла, опутывая грубыми веревками. С пронзительным воплем помещик забился в цепких руках висельников, понимая, что не силах вырваться, и не сможет избежать предсказанной ему горькой участи…
…
- Что там орал этот сумасшедший, когда его волокли к виселице? – спросил один кнехт у другого, прежде чем покинуть место только что свершившейся казни.
- Нес какую-то чепуху насчет Страшного суда, будто только что предстал перед ним и был помилован, - с усмешкой ответил тот, покосившись на раскачивающееся в петле обнаженное тело. - Наверное, спятил со страху. А может, и вообще был бесноватым или одержимым. Иначе не порешил бы вчера хаускомтура** самого Эберхарда фон Эмптена. Понятно, господин комтур разгневался до чрезвычайности и приказал своему молодому другу, на которого возлагал большие надежды, в кратчайшие сроки найти мерзавца и судить без всяких проволочек.
- Значит, личность преступника сразу установили? – поинтересовался первый кнехт.
- Нет, о нем не знали ничего, кроме того, что он был одет, как человек благородного происхождения, и с места преступления ускакал на гнедой лошади. По этим приметам мы и опознали убийцу, когда заметили его в поле за городом.
- Так, может, схватили не того? Мало ли дворян ездят на гнедых конях.
- Ну, как же! С чего бы тогда этот безумец с бешеным криком бросился на нас и своим мечом проткнул насквозь того молодого дворянина? Словно каплуна на вертел насадил, будь я проклят! Потеряв за столь короткое время двух близких ему людей, господин фон Эмптен от ярости прямо осатанел, прости господи! Его не остановило даже то, что городского палача под рукой не оказалось. Немедля отсыпал серебра какому-то проходимцу-литовцу и велел казнить убийцу позорным способом, как простолюдина, тут же, у себя на глазах. Литовец рад стараться – вздернул так, что любо-дорого. И вдобавок к гульденам, получил справную одёжу казненного, на что как палач имел полное право. Вот уж кому повезло в День Всех Святых!
_____________________________________
*Имя Готлиб (от нем. Gott liebt) означает «возлюбленный Богом».
**Хаускомтур – помощник комтура, выполнявший в его отсутствие функции заместителя.