– Ну что ты сразу в штыки? – голос Артёма в трубке звучал напряженно. – Мама же не чужая. Ей просто понадобилось пару недель пожить на свежем воздухе, пока в квартире делают капремонт. Я думал, ты не против…
Карина стояла посреди кухни городской квартиры, крепко сжимая телефон. За окном шёл мелкий осенний дождь, и капли тихо постукивали по подоконнику – обычный, ничем не примечательный звук, который сегодня почему-то казался невыносимо громким.
– Ты думал, что я не против, – медленно повторила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – А спросить у меня, хотя бы формально, ты не подумал?
В трубке повисла пауза. Та самая пауза, которую Карина уже научилась узнавать: Артём собирался с мыслями, подбирал слова, чтобы конфликт не разгорелся ещё сильнее.
– Она же просила не говорить тебе сразу, – наконец произнёс он. – Боялась, что ты откажешь. А я… я не хотел её расстраивать. Ей и так сейчас тяжело.
Карина закрыла глаза. Тяжело. Это слово в последние годы звучало в их разговорах слишком часто, когда речь заходила о Галине Петровне. Тяжело после операции на колене. Тяжело одной в большой квартире. Тяжело без мужской руки по хозяйству. Тяжело от одиночества. И каждый раз Карина уступала – потому что отказывать пожилой женщине, которая растит сына одна уже двадцать семь лет, казалось чем-то постыдным.
Но дача – это было другое.
Дача была их с Артёмом первым действительно большим общим приобретением. Не подарок родителей, не наследство, а именно то, что они накопили сами, отказываясь от отпусков, от новых телефонов, от лишних покупок. Маленький участок в сорока километрах от города, старенький домик с верандой, заросший сад, банька, которую они сами штукатурили прошлым летом. Место, куда Карина могла приехать в пятницу вечером, сбросить туфли, открыть все окна и просто дышать. Без начальников, без дедлайнов, без вечного чувства, что нужно быть «на уровне».
– Когда она туда переехала? – спросила Карина, уже зная, что ответ ей не понравится.
– В прошлую пятницу, – неохотно ответил Артём. – Я завёз её вещи в субботу утром.
– То есть уже десять дней, – Карина посчитала в уме. – Десять дней моя мама не знает, что на нашей даче живёт посторонний человек. Десять дней я планировала туда съездить в эти выходные, а теперь…
– Она не посторонняя, Карин, – мягко, но с лёгким укором поправил её муж. – Она моя мама.
Карина промолчала. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить.
– Я сегодня же поеду туда, – сказала она наконец. – Хочу увидеть всё своими глазами.
– Может, лучше вместе в субботу? – осторожно предложил Артём. – Я освобожусь к обеду, заеду за тобой…
– Нет, – голос Карины прозвучал неожиданно твёрдо. – Я поеду сегодня. Одна.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа.
В машине, пока ехала по кольцевой, Карина несколько раз порывалась развернуться. Говорила себе, что делает из мухи слона, что Галина Петровна – пожилая женщина, что два-три дня на даче никому не повредят. Но каждый раз, когда она представляла, как открывает калитку и видит на веранде чужие тапки, на кухонном столе чужую посуду, на верёвке чужое бельё – внутри всё сжималось.
К шести вечера она уже стояла перед знакомой калиткой. Дождь почти прекратился, оставив после себя влажный запах земли и прелой листвы. На участке горел свет – и не только в доме. Гирлянда из жёлтых лампочек, которую они с Артёмом вешали ещё в позапрошлом году «для красоты», была протянута от крыльца до старой яблони. Под яблоней стоял раскладной стол, за которым сидели люди.
Много людей.
Карина замерла, держась за холодный металлический прут калитки.
За столом расположились шестеро: Галина Петровна в центре, в тёплой кофте и с кружкой в руках, рядом с ней пожилая женщина в ярком платке, двое мужчин лет пятидесяти – один лысый, другой с седой бородой, молодая пара лет тридцати с маленьким мальчиком лет пяти-шести. На столе стояли тарелки с нарезкой, бутылки, миски с салатами. Из открытого окна доносилась музыка – что-то старое, эстрадное, с хрипловатым голосом Пугачёвой.
Карина почувствовала, как кровь приливает к лицу.
Она толкнула калитку. Та скрипнула громче обычного – словно предупреждая.
Первой её заметила девочка лет восьми, сидевшая на ступеньках крыльца с планшетом. Она подняла голову, посмотрела на Карину и вдруг радостно крикнула:
– Бабуль, а тут ещё тётя пришла!
Все обернулись.
Галина Петровна поднялась первой. На лице её появилось то выражение, которое Карина видела уже много раз: смесь удивления, лёгкой растерянности и мгновенно надетой улыбки радушной хозяйки.
– Карочка! – воскликнула она, широко разведя руки. – А мы тут как раз чай пьём! Проходи, родная, сейчас чашку налью!
Карина не двинулась с места.
– Галина Петровна, – голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – Объясните мне, пожалуйста. Что здесь происходит?
Улыбка свекрови дрогнула, но не исчезла.
– Да что тут объяснять… Сестра моя приехала из Тамбова, с семьёй. Давно не виделись. Я подумала – грех не позвать, раз уж я тут одна… А они как раз на машине были, вот и решили заехать на денёк-другой.
– На денёк-другой, – повторила Карина. – А ключи от дома им тоже вы дали?
– Ну а как же, – легко ответила Галина Петровна. – Они же не чужие. Ночевать негде было, гостиница в посёлке, закрытая уже на зиму. А тут места полно…
Карина медленно перевела взгляд на дом. На веранде висели чужие куртки. На сушилке – детские футболки и носки. У бани стояли два надувных матраса и несколько пластиковых канистр – видимо, для воды.
– Это моя дача, – сказала она тихо, но так, чтобы услышали все. – Моя и Артёма. Мы её покупали вдвоём. И я не давала никому разрешения здесь жить. Ни вам. Ни вашим родственникам.
За столом повисла неловкая тишина. Молодая женщина неловко отодвинула тарелку. Мужчина с бородой кашлянул в кулак. Мальчик, сидевший на коленях у матери, испуганно прижался к ней.
Галина Петровна всё ещё улыбалась, но улыбка стала натянутой.
– Карочка, ну что ты… Мы же не чужие люди. Семья…
– Семья спрашивает, – перебила Карина. – Семья предупреждает. Семья не заселяет чужой дом без ведома хозяев.
Она сделала шаг вперёд.
– Я прошу всех, кто здесь находится не по моему приглашению, собрать вещи. Сегодня же. Я подожду.
Мальчик вдруг заплакал – тихо, но пронзительно. Мать прижала его к себе, бросив на Карину быстрый, почти испуганный взгляд.
Галина Петровна всплеснула руками.
– Да ты что, Карина! Ночь на дворе, дождь, куда они поедут? До Тамбова больше восьми часов!
– Это уже не моя забота, – ответила Карина. – Я не гостиницу содержу. И не базу отдыха.
Она повернулась и пошла к машине. Достала телефон, набрала Артёма. Он ответил почти сразу.
– Я на даче, – сказала она без предисловий. – Здесь твоя мама и ещё шестеро человек. Они живут здесь уже десять дней. И, судя по всему, собираются жить дальше.
В трубке долго молчали.
– Карин… – наконец произнёс Артём. – Я… я сейчас всё узнаю. Я позвоню ей.
– Не надо звонить, – Карина смотрела, как на крыльце начинается суета: кто-то складывает стулья, кто-то убирает посуду. – Приезжай. Сам. И поговори с матерью. Потому что я уже не хочу разговаривать.
Она отключилась и прислонилась к машине. Дождь снова усилился. Капли падали на волосы, на плечи, на капот. Карина не замечала. Она смотрела, как чужие люди – родственники её свекрови – собирают вещи, грузят их в старенький минивэн, как Галина Петровна стоит на крыльце, обхватив себя руками, и смотрит в её сторону.
И в этот момент Карина вдруг поняла одну простую вещь.
Это не конец истории. Это только самое начало.
Она ещё не знала, что через три дня обнаружит в бане сломанную печь, разбитое окно на втором этаже и пропавшую из сарая газонокосилку. Не знала, что Галина Петровна успеет рассказать всей родне, какая она, Карина, «холодная и жадная». Не знала, что Артём будет метаться между женой и матерью ещё две недели, пока не случится разговор, после которого уже ничего не сможет остаться по-прежнему.
Но уже сейчас, под холодным осенним дождём, стоя у своей машины, Карина чувствовала: граница пройдена. И возврата назад нет.
– Артём, ты должен приехать прямо сейчас, – голос Карины в трубке звучал уже спокойнее, но в нём появилась та стальная нотка, которую муж слышал крайне редко. – Я не собираюсь разговаривать с твоей мамой одна. Это ваша семейная история. Ты её начал – ты и заканчивай.
– Я выезжаю, – ответил он почти сразу. – Буду через сорок минут, максимум через час. Только… пожалуйста, не начинай без меня.
– Я уже начала, – коротко бросила она и отключилась.
На крыльце продолжалась суета. Люди грузили сумки в багажник минивэна, кто-то сворачивал гирлянду, кто-то убирал остатки еды в пакеты. Галина Петровна стояла в стороне, прижав ладони к груди, и смотрела на невестку так, словно та только что объявила о конце света.
Карина подошла ближе, но не слишком – оставила между ними метров пять.
– Я не выгоняю вас посреди ночи, – произнесла она ровным голосом. – Но к утру здесь никого не должно быть. Ни вас, ни ваших гостей. Я приеду завтра днём проверить.
– Карочка… – начала Галина Петровна дрожащим голосом, – ну как же так… Они же только приехали… Дорога дальняя… Дождь…
– Дорога была дальняя и когда они сюда ехали, – ответила Карина. – А теперь будет такой же дальней в обратную сторону.
Молодая женщина – кажется, её звали Оксана – подошла к свекрови и осторожно взяла её под локоть.
– Тёть Галь, пойдёмте собираться. Ребёнок уже замёрз. Мы доедем до мотеля в Серпухове, там переночуем. Утром дальше поедем.
Галина Петровна посмотрела на племянницу с такой обидой, словно та предала её в самый тяжёлый момент. Но всё-таки кивнула.
Карина осталась стоять под дождём, пока минивэн не развернулся и не уехал, медленно покачиваясь на ухабах грунтовой дороги. Фары осветили мокрые стволы яблонь, потом пропали за поворотом.
В доме было тихо. Только капало с крыши и где-то поскрипывала половица от сквозняка.
Она вошла внутрь.
На кухонном столе стояла недопитая чашка с заваркой, рядом лежала стопка грязных тарелок. В раковине – гора посуды. На подоконнике – чужие пакетики с чаем и банка растворимого кофе, которого у них с Артёмом никогда не было. На вешалке в прихожей висела чужая куртка – видимо, кто-то забыл в спешке.
Карина медленно прошлась по комнатам.
В спальне на кровати лежало чужое постельное бельё – с яркими маками, которого она точно не покупала. На тумбочке стояла фотография в рамке: Галина Петровна с молодой женщиной и двумя детьми – видимо, та самая сестра из Тамбова. На полу валялись детские носки.
В гостиной кто-то передвинул кресло ближе к телевизору. На журнальном столике остались крошки от печенья и пустая упаковка от чипсов.
А в бане…
Карина открыла дверь и замерла.
Печка-каменка была залита водой – видимо, пытались топить и что-то пошло не так. Камни покрылись копотью, вокруг валялись мокрые тряпки. На полке кто-то оставил шампунь и гель для душа – дешёвые, с резким запахом. Окно в предбаннике оказалось приоткрытым, и внутрь намело мокрых листьев.
Она закрыла дверь и прислонилась к стене.
Сердце стучало тяжело, но уже не от злости – от усталости. От понимания, что это не случайность. Это система. Десять дней назад Артём просто «завёз маме вещи». А сегодня здесь уже целая коммуна.
Телефон завибрировал. Артём.
– Я уже на трассе, – сказал он без приветствия. – Еду быстро. Что там у вас?
– Уехали, – ответила Карина. – Почти все. Твоя мама ещё здесь. Собирает вещи.
– Она одна осталась?
– Да.
Повисла пауза.
– Карин… – голос мужа стал тише. – Может, пусть хотя бы до утра…
– Нет, – отрезала она. – Пусть уезжает сегодня. Я не хочу, чтобы она здесь ночевала после всего этого.
– Хорошо, – он вздохнул. – Я буду скоро.
Карина вышла на веранду и села на верхнюю ступеньку. Дождь почти прекратился, оставив после себя влажный холод. Она смотрела на дорогу, по которой уехал минивэн, и думала о том, как странно всё сложилось.
Они с Артёмом всегда считали, что у них крепкий брак. Не идеальный, конечно – кто сейчас живёт без ссор? Но крепкий. Они умели договариваться. Умели уступать. Умели молчать, когда лучше промолчать. А вот теперь оказалось, что есть одна тема, на которой они расходятся кардинально.
Галина Петровна.
Не то чтобы Карина её ненавидела. Нет. Просто… не любила. Не могла полюбить. И чем больше старалась, тем хуже получалось. Потому что каждый раз, когда она пыталась наладить отношения, свекровь воспринимала это как слабость. Как возможность взять больше.
Свет фар вынырнул из темноты минут через сорок. Артём припарковался у калитки, вышел, захлопнул дверь. Подошёл быстро, но не побежал – знал, что сейчас бежать нельзя.
– Привет, – сказал он тихо.
– Привет.
Он сел рядом на ступеньку. Помолчал.
– Она в доме?
– Да. Собирается.
Ещё одна пауза.
– Карин… я не думал, что всё так далеко зайдёт. Она сказала, что поживёт пару недель. Одна. Я поверил.
– А я бы не поверила, – ответила Карина. – Но это уже не важно.
Он повернулся к ней. В свете фонаря на крыльце его лицо выглядело усталым и виноватым.
– Что теперь?
– Теперь мы заходим внутрь. Ты разговариваешь с матерью. Объясняешь ей, что произошло. И что больше никогда – слышишь? – никогда она не войдёт на эту территорию без нашего обоюдного письменного разрешения.
Артём вздрогнул.
– Письменного?
– Да. На бумаге. С подписями. Как договор аренды. Только без аренды. Потому что бесплатно я больше ничего не даю.
Он долго смотрел на неё.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Дверь дома скрипнула. На пороге появилась Галина Петровна с небольшой сумкой в руках. Куртка была застёгнута не до конца, волосы растрепались от сырости.
– Артём… – голос её дрогнул. – Сынок…
Он поднялся.
– Мама. Пойдём поговорим.
Они прошли в дом. Карина осталась на веранде. Слышала приглушённые голоса, потом – всхлипывания. Потом – голос Артёма, твёрдый, но не грубый:
– Мама, ты перешла черту. Это не просто дача. Это наше с Кариной место. Наше общее. Ты не имела права никого сюда приглашать. И тем более жить здесь без нашего согласия.
Всхлипывания стали громче.
Карина закрыла глаза. Ей было тяжело слушать это. Но ещё тяжелее было бы промолчать.
Через двадцать минут Артём вышел на веранду один.
– Она уедет сейчас. Я отвезу её на вокзал. Там ночной автобус до города.
Карина кивнула.
– А потом?
– Потом… – он глубоко вдохнул. – Потом мы с тобой сядем и поговорим. По-настоящему. О границах. О том, как я должен был сразу сказать «нет». О том, как я не сказал.
Она посмотрела на него внимательно.
– Ты понимаешь, что это не просто про дачу?
– Понимаю, – тихо ответил он. – Это про нас. Про то, что я слишком часто выбирал не тебя, а её спокойствие.
Карина промолчала. Сказать было нечего. Всё уже было сказано – просто не словами.
Они дождались, пока Галина Петровна вышла. Она не смотрела на невестку. Только на сына. В глазах стояли слёзы.
– Артём… ты отвезёшь меня?
– Да, мама. Поехали.
Он взял её сумку. Они пошли к машине.
Карина осталась одна.
Она вошла в дом, включила свет во всех комнатах. Начала убирать. Медленно, методично. Мыла посуду. Стирала чужое постельное бельё. Выбрасывала оставленные пакетики с чаем. Вытирала столы. Выносила мусор.
Когда Артём вернулся через два с половиной часа, дом уже пах чистотой и их обычным ароматом – кофе, древесиной, немного сырости от старых брёвен.
Он остановился в дверях.
– Ты всё убрала…
– Да.
Он подошёл, обнял её сзади. Очень осторожно – словно боялся, что она оттолкнёт.
– Прости меня, – прошептал он в волосы. – Я правда не понимал, насколько глубоко это зашло.
Карина повернулась в его руках.
– Теперь понимаешь?
– Да.
– И что дальше?
Он помолчал.
– Дальше я ставлю новые замки. Завтра же. И мы составляем то самое письмо. О правилах посещения. Подпишем втроём. Ты, я и мама. Чтобы потом не было «я не думала, что ты против».
Карина долго смотрела ему в глаза.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Но если она хоть раз нарушит…
– Тогда она больше никогда сюда не войдёт. Даже на порог.
Карина кивнула.
Они стояли посреди чистой кухни, обнявшись, и слушали, как тикают старые настенные часы – те самые, что они купили на блошином рынке в первый год после свадьбы.
За окном окончательно стемнело.
А утром их ждало ещё одно открытие – гораздо более неприятное, чем грязная посуда и чужое бельё.
Но это будет уже завтра.
– Артём, открой глаза и посмотри, что они натворили, – Карина говорила тихо, но каждое слово падало, как камень в воду, оставляя круги. – Это уже не просто гости. Это разорённая дача.
Утро пришло серое, с тяжёлым небом и запахом мокрой хвои. Они стояли вдвоём в предбаннике бани. Дверь была распахнута настежь, холодный воздух гулял по деревянным стенам. Печь выглядела так, будто её пытались топить мокрыми дровами и бросили на полпути: внутри чёрная сажа, камни в известковом налёте, вокруг лужицы застывшей воды. На полу валялись обгоревшие щепки и пустая пластиковая бутылка из-под пива – той самой марки, которую Артём никогда не покупал.
Карина присела на корточки, провела пальцем по краю печной дверцы.
– Её заклинили, – сказала она. – Смотри, металл погнулся. Кто-то пытался открыть силой.
Артём молчал. Он стоял, опустив руки, и смотрел на эту картину так, будто видел её впервые.
Они прошли в дом.
На втором этаже, в маленькой мансарде, где они хранили старые вещи и зимнюю одежду, оказалось разбитое окно. Не полностью – треснуло стекло и вывалился один осколок. Кто-то, видимо, пытался открыть раму, но она заела, и тогда ударили кулаком. На подоконнике остались следы грязи от ботинок.
В сарае пропала газонокосилка.
– Я точно помню, где она стояла, – Карина указала на пустое место между верстаком и мешками с удобрениями. – В прошлые выходные я её чистила. Теперь её нет.
Артём подошёл, провёл рукой по полке, словно надеялся, что инструмент материализуется от одного прикосновения.
– Может, они увезли её в город? – спросил он без всякой уверенности.
– Зачем твоей маме газонокосилка в трёхкомнатной квартире? – Карина посмотрела на мужа прямо. – Нет, Артём. Её либо продали, либо отдали кому-то из этих «родственников». А может, и то, и другое.
Он опустился на старый табурет, который стоял у стены. Сел тяжело, как будто ноги вдруг перестали держать.
– Я… я не знаю, что сказать, – произнёс он наконец. – Я правда не думал, что она позволит такое.
Карина не ответила сразу. Она подошла к окну сарая, посмотрела на мокрый участок, на яблони, на баню, на дом – на всё то, во что они вложили три года жизни, все отложенные премии, все отказы от отдыха.
– Знаешь, что самое страшное? – спросила она тихо. – Не то, что пропала косилка. И не то, что разбили окно. Самое страшное – что она считала это нормальным. Привести сюда чужих людей, разрешить им хозяйничать, ломать, пачкать, брать вещи. Потому что это «дача». А дача – это вроде как ничья. Или её. Потому что она – мама.
Артём поднял голову.
– Я поговорю с ней. Сегодня же.
– Нет, – Карина покачала головой. – Говорить уже поздно. Теперь будем действовать.
Она достала телефон, открыла галерею и начала показывать фотографии, которые сделала вчера вечером, пока ждала его: разбитое окно, залитая печь, чужие вещи, пустое место в сарае.
– Это всё фиксируем. Составляем акт. Фотографируем каждую царапину. Потом едем к нотариусу и оформляем доверенность на меня. На управление дачей. Чтобы без моей подписи никто не мог даже калитку открыть.
Артём смотрел на экран, не моргая.
– А потом?
– Потом я меняю все замки. Сегодня же. И вешаю табличку: «Частная собственность. Проход запрещён». И если хоть кто-то из твоих родственников появится здесь без приглашения – вызываем полицию. Не для того, чтобы посадить. Для того, чтобы зафиксировать факт нарушения.
Он долго молчал.
– Мама этого не переживёт, – сказал он наконец.
– Она уже пережила десять дней, когда здесь жили посторонние люди, – ответила Карина. – Переживёт и это. А если не переживёт – значит, ей важнее её обида, чем наш брак.
Артём встал. Подошёл к ней. Взял за руки – осторожно, словно боялся, что она вырвется.
– Я с тобой, – сказал он. – Полностью. Что бы ни случилось.
Карина посмотрела ему в глаза. Долго. И только тогда кивнула.
– Тогда поехали в город. Надо купить замки. И найти мастера, который приедет сегодня.
Они вернулись в дом. Артём сам собрал сумку с вещами матери, которые она оставила в спешке: кофту, тапочки, старый плед. Положил всё в машину.
По дороге в город он позвонил Галине Петровне. Разговор был коротким. Карина не слышала слов, только видела, как напряглись скулы мужа, как он несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем ответить.
Когда он закончил, положил телефон на приборную панель.
– Она плачет, – сказал он тихо. – Говорит, что не думала, что всё так обернётся. Что хотела просто помочь. Что родственники сами напросились.
Карина смотрела в окно на проносящиеся сосны.
– Пусть плачет, – ответила она. – Слёзы ничего не починят.
Вечером того же дня на даче работали двое мастеров: один менял замки на входной двери и на калитке, второй вставлял новое стекло в мансарде. Артём сам вычищал баню – скреб копоть, выносил мусор, мыл пол. Карина сидела на веранде и писала акт осмотра: дата, время, перечень повреждений, фотографии с привязкой ко времени.
Когда мастера уехали, уже стемнело.
Они сидели на той самой веранде, где вчера Карина ждала мужа под дождём. Теперь дождя не было. Только холодный ветер и запах свежей краски от нового стекла.
Артём принёс два бокала и бутылку вина – той самой, которую они открывали в день покупки дачи.
– Давай выпьем, – сказал он. – За то, что мы всё-таки отстояли своё.
Карина взяла бокал. Посмотрела на мужа.
– За нас, – поправила она. – За то, что мы наконец-то стали одной командой.
Они чокнулись. Вино было тёплым, чуть терпким.
Потом Артём достал из кармана сложенный лист.
– Я написал письмо маме, – сказал он. – Правила посещения. Хочу, чтобы она подписала. И ты тоже. И я.
Карина развернула лист.
Там было коротко и чётко:
«Дачный участок по адресу… является совместной собственностью Артёма … и Карины … Посещение возможно только при наличии письменного согласия обоих собственников. Без такого согласия нахождение на территории считается нарушением и влечёт обращение в правоохранительные органы. Стороны обязуются уважать личные границы друг друга и не допускать третьих лиц без согласования».
Внизу три пустые строки для подписей.
Карина взяла ручку. Подписала первой. Потом протянула Артёму.
Он подписал.
– Завтра отвезу ей, – сказал он. – Пусть подпишет. Или не подпишет. Но в любом случае – правила теперь есть.
Карина кивнула.
Они сидели ещё долго, глядя на тёмный сад. Где-то вдалеке ухнула сова. Ветер шевелил листья.
– Знаешь, – вдруг сказала Карина, – я думала, что потеряю тебя в этой истории.
Артём повернулся к ней.
– А я думал, что потеряю нас обоих.
Она улыбнулась – впервые за последние сутки по-настоящему.
– Но мы здесь. И дача здесь. И она теперь точно наша.
Он обнял её за плечи. Она прижалась к нему.
И в этот момент, под холодным осенним небом, в доме, который они отстояли, Карина вдруг поняла, что иногда самая большая победа – это не выгнать чужих людей, а вернуть своего человека на свою сторону. А всё остальное – уже детали.
Рекомендуем: