Холод с утра прилип к стеклу маршрутки тонкой коркой, и район моего детства выглядел так, будто его кто‑то долго не трогал, а потом неаккуратно стер пыль. Те же панели домов, те же качели под окном Артёма, только краска облезла сильнее, чем я помнил. Я вышел, вдохнул влажный осенний воздух с запахом сырой листвы и мокрого железа и поймал себя на том, что иду не просто по улице — по собственной вине.
У подъезда я почти проскочил мимо Лены. Она всё так же жевала жвачку, только морщинки у глаз стали глубже.
— Игорь? — она вскинула брови. — Живой. Ну, ты даёшь.
Я пожал плечами, пытаясь изобразить легкость.
— А Артём где? Здесь ещё?
Лена отвела взгляд куда‑то в серый двор.
— Здесь. Музыку бросил, знаешь? Ночами работает, мать вытаскивает, ей плохо давно. А твои старые переписки до сих пор хранит, не поверишь. Как будто ждёт чего‑то… — она осеклась. — Ладно, мне пора.
Она ушла, оставив меня с этим «хранит». Я всю дорогу в город убеждал себя, что та история — просто этап. Успех, новые люди, другие сцены. Мол, каждый сам выбирает, кого оставить позади. Но от Лениных слов будто заскребли по стеклу изнутри. Оказалось, что там, под слоем цинизма, у меня всё ещё есть то самое чувство вины, которое я много лет тщательно уговаривал замолчать.
Вечером я вытащил из дальнего ящика старенький телефон. Пластик пах пылью и чем‑то сладким, как школьные годы. Экран еле загорелся, и всплыли сообщения. Наши обещания: общие выступления, первый альбом, клятвы никогда не разбегаться. А потом — мой резкий обрыв: «Ты меня тормозишь», «я без тебя добьюсь большего», «ты для меня никто». Я читал это и думал не о том, как тогда поступил, а о том, каким голосом я это произнёс. Самым жестоким оказалось не предательство, а спокойная уверенность, с которой я перечеркнул нас двоих.
Я дошёл до его дома под вечер. Подъезд пах мокрым бетоном и старой краской. Я стоял перед дверью, как перед сценой, мысленно произносил речи: «прости, я был не прав», «мне жаль». В ответ в голове звучали его возможные голоса — равнодушный, колкий, уставший. В каждом варианте я выглядел жалко. Ноги сами потянули к выходу.
У дверей я столкнулся с его матерью. Она поседела, похудела, но глаза остались прежними, тёплыми.
— Игорь? — она улыбнулась так, будто я только вчера забежал за Артёмом во двор. — Сын, который пропал.
У меня перехватило горло. Это слово — «сын» — ударило сильнее всех моих прежних фраз. Я что‑то пробормотал про дела, здоровье, и сбежал на лестницу, пока она копалась в сумке.
Я дошёл до нужного этажа, но так и не решился нажать на звонок. Вместо этого вытащил конверт, нацарапал пару сухих строк: «Приношу извинения за прошлое. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Игорь» и прилепил скотчем к двери. Уже ночью, глядя на это в памяти, я понял: я не просил прощения. Я просто пытался облегчить себе жизнь, подбросив чужой двери аккуратно упакованную совесть.
Я пересматривал старые фотографии: мы с Артёмом на балконе, облупленный подоконник, микрофон, прикрученный к швабре изолентой. Я вспомнил давнюю ссору, когда сорвался уже он и бросил в лицо что‑то обидное. Тогда я выдохнул: «Забери свои слова назад, ладно?» — и он просто подошёл и обнял меня, не объясняясь. Он выбрал не правоту, а меня. Сейчас же я выбрал письмо на двери.
Утром телефон коротко дрогнул. На экране вспыхнуло: «Приходи. Раз уж начал. Артём». Ни приветствия, ни злости, ни тепла. Сухо, будто деловое поручение. От этого стало тревожнее, чем если бы он разразился обвинениями.
Вечером я стоял у его порога во второй раз, уже без конверта. Дверь открылась почти сразу. Артём постарел не лицом — взглядом. В его комнате царил странный, чужой для него порядок: аккуратные стопки бумаг, аккуратно сложенные ноты, глухо молчали в углу гитары. Настольная лампа заливала стол тёплым кругом света, остальное тонула в полутьме.
Мы сели друг напротив друга. Часы на стене негромко тикали, отопление шептало в батарее. Тишина между нами была вязкой, как густой сироп. Я набирал в лёгкие воздух перед длинной исповедью, уже почти начал:
— Артём, я…
Он поднял ладонь, останавливая. Этот жест сбил весь приготовленный текст, и я почему‑то выдал первое, что всплыло из глубины старых привычек:
— Я решил… простить тебя за всё, что ты тогда про меня наговорил. Забирай свои слова назад, и я вернусь.
Фраза прозвучала в комнате чужой, как голос из чужого рта. Я сам услышал в ней позу сильного, будто это меня спасали, а не я бросил. Артём тихо усмехнулся, не зло, а устало, и почти официальным, деловым тоном ответил:
— Я решил простить тебя. Забирай свои слова назад, и я вернусь.
Эти же самые слова, только произнесённые им, обрушились на меня, как ледяной душ. Вся моя привычка контролировать, объяснять, оправдываться рухнула за одно мгновение. Я вдруг ясно увидел того Игоря, который когда‑то стоял перед камерой и без колебаний выдал: «Ты для меня никто», «я без тебя добьюсь большего». Я сказал это не просто Артёму — я тогда вычеркнул человека из своей собственной истории.
— Я твой поступок давно отпустил, — продолжил он спокойно. — Хочешь — работай, хочешь — сияй. Это был твой выбор. Но те фразы… Они застряли. Я потом годами думал, может, правда никто, может, без меня всем лучше. Ты ушёл, а твои слова остались со мной и жили в моей голове. Вот их я прошу тебя забрать.
Я сглотнул. За столько лет я впервые не искал красивых формулировок.
— Я испугался, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Не бедности даже… испугался, что мы оба провалимся, и тогда во мне что‑то сломалось. Легче было сделать виноватым тебя, чем признать, что я просто не выдержал. Все эти «ты меня тормозишь», «я без тебя добьюсь большего» — это не правда была. Это щит. Я прикрывался ими, чтобы не видеть собственную трусость. Ты был мне важнее любого зала, но я выбрал зал, потому что он казался надёжнее, чем человек.
Артём слушал, не перебивая. Я говорил дальше — про страх, про зависть, про то, как удобно оказалось превратить друга в лишний багаж. Слова выходили тяжёлые, но настоящие. Когда мне уже не осталось ничего добавить, я замолчал. Комната опять наполнилась тишиной, только на кухне слегка звякнула посуда — видимо, сквозняк тронул дверцу шкафа.
Он кивнул, коротко, как на деловой встрече, и произнёс:
— Вот теперь ты их забрал.
И тишина стала другой. В ней вдруг не было обиды, только осторожность, как если идти по льду, проверяя каждый шаг.
— Можно ещё что‑то исправить? — спросил я, сам удивляясь, насколько по‑детски прозвучал мой голос.
— Вернуть прошлое нельзя, — всё тем же ровным тоном ответил он. — Но можно попробовать сделать что‑то новое. Не как раньше. Честнее.
Мы вышли на балкон. Холодный воздух пах мокрым асфальтом и выхлопами. Внизу гудел город, редкие фары разрезали темноту, как струны. Мы когда‑то тут записывали первые песни на старый диктофон, пряча его от ветра за зимней курткой. Теперь на подоконнике не было ни проводов, ни микрофона — только кружка с остывшим чаем и пепел от сгоревшей свечи.
Я стоял, держась за шершавый металлический поручень, и вдруг понял: прощение — это не дверь в прошлое, а мост куда‑то вперёд, на котором нельзя бежать, только идти медленно, признавая каждый свой шаг и каждую царапину, что уже нанесена.
Когда я уходил, Артём не стал провожать до подъезда. Я обулся в прихожей, обернулся — он уже раскладывал на столе ноты, привычным движением разглаживая их ладонью. В этом было столько будничности, что мне даже стало легче.
Я спустился по лестнице, чувствуя в груди странное сочетание тяжести и света. Если я действительно забрал свои слова назад, то теперь каждое новое движение придётся подтверждать делом, а не красивыми обещаниями. И, может быть, именно в этом и будет наше медленное возвращение друг к другу — не по одному щелчку, а по одному честному дню.