Я обязательно вернусь 3
Эшелон привычно отстукивал свой ритм по рельсам. На это уже давно никто не обращал внимания.
Вагоны шли, набитые ранеными, а доктора не снимали халатов ни днём, ни ночью. Дымили печки, в проходах толкались санитарки, кто-то стонал, кто-то терпел боль молча. Григорий сидел на ящике с перевязочным материалом и писал назначения.
Небо завыло самолётным гулом. Он нарастал и все с ужасом понимали, что сейчас будут бомбить.
Через секунду всё смешалось. Удар. Вспышка. Вагон качнуло так, будто поезд подбросили вверх и забыли поймать. Григорий почувствовал, как его швырнуло о стену, сверху кто-то навалился — тяжёлый, мокрый от крови. Доски затрещали. В нос ударил запах горелого железа, палёной ткани, горячей грязи — всем сразу.
Он вырвался. Встал. Сделал шаг — и провалился куда-то, будто из-под ног ушла опора. В голове звенело. Рот был полный пыли.
— Доктор! — закричала санитарка. — Доктор, тут…
Он не услышал конца. Второй удар был ближе. Стекло посыпалось прямо в лицо. Он прикрыл глаза ладонью, и ладонь сразу стала мокрой.
Кровь.
Он понял, что его выкинуло в поле. Голова соображала, тело двигалось.
Он пополз к тем, кто ещё шевелился. Привычка. Инстинкт. Руки сами искали пульс, сами тянулись за бинтом. А бинта не было. Всё горело. Всё валилось.
Потом опять завыло.
“Ещё”, — успел подумать он.
И побежал. Увидел рядом овраг, бросился туда, скатился, обо что-то ударился плечом. Земля была мокрая, холодная. Он вжался в неё, и только тогда понял, что дышит слишком громко.
Удар прогремел сверху. Посыпалась земля. Он закашлялся, но кашель заглушил грохот.
А потом стало тихо. Глухо. Как в комнате, сделанной из ваты.
Он лежал и пытался вспомнить: где он, кто он, что делать дальше. Перед глазами мелькнула Тамара — не лицо даже, а её голос: “ Держись”.
“Тома…” — подумал он и провалился.
Очнулся от того, что по лицу капало.
Открыл глаза — небо. Серое. Низкое. И ветка качается, как маятник.
Рядом кто-то стоял.
— Ты живой? — спросил детский голос.
Григорий попробовал сказать “да”, но из горла вышло только хриплое “кх”.
Над ним наклонилось лицо мальчишки — лет двенадцати. Нос в веснушках. Глаза — испуганные.
— Мамка! — крикнул мальчишка куда-то в сторону. — Тут человек!
Через минуту пришли взрослые. Мужик — высокий, в серой шапке, руки, как лопаты. Женщина — в платке, сухая, жёсткая. За ними ещё один мужчина — помоложе.
Они посмотрели на Григория. На шинель. На погоны. На кровь.
— Красный, — тихо сказал молодой.
Мужик нахмурился.
— Немцы рядом, — бросил он. — Совсем рядом.
Женщина ничего не сказала. Только присела, потрогала Григорию лоб.
— Горячий, — сказала. — Живой.
И это “живой” прозвучало так, будто всё уже решено.
— Утащим, — сказала она.
— Погубишь нас, Марья, — зло прошипел молодой. — Всю деревню…
— А бросим — как потом спать будем? — резко ответила она. — Мы же люди. Или уже нет?
Мужик молчал. Потом плюнул в сторону.
— Ладно. Берём. Быстро.
Григория подняли. Он пытался помочь, но ноги не держали. Его тащили, и он только слышал, как под сапогами чавкает мокрый снег.
Дом стоял на краю. Ближе к лесу.
Его спустили в подполье. Там пахло землёй и картошкой. Женщина зажгла огарок.
— Как звать? — спросила она.
— Гри… — выдохнул он. — Григорий. Врач.
— Врач? — переспросил мужик.
— Хирург, — попытался пояснить Григорий.
— Хирург… — повторила женщина. — Значит, нужный.
Сверху скрипнула дверь. Кто-то вошёл. Григорий напрягся.
Женщина резко наклонилась к нему:
— Молчи. Даже если очень больно — молчи.
Он кивнул.
Она ушла наверх.
Через минуту раздались голоса. Чужие. Ломаные. Немецкие.
У Григория внутри всё сжалось.
“Вот и всё”, — подумал он.
Сверху топали сапоги. Кто-то смеялся. Кто-то стукнул по столу. Потом — по полу. Не сильно. Как проверяют, крепко ли.
Григорий задержал дыхание.
Доски над головой чуть дрогнули — по ним прошли. Он лежал и понимал: если сейчас кашлянет, или не стерпит стон — этих людей сожгут вместе с ним.
Голоса ушли. Дверь хлопнула. Снова стало тихо.
Женщина спустилась, поставила рядом кружку.
— Пей, — сказала.
Он пил, и вода показалась сладкой, как компот в детстве.
— Немцы? — хрипло спросил он.
— Они, — коротко ответила она. — Стоят в соседней деревне. Иногда сюда заходят. Забирают, что хотят.
— Почему вы… — начал он.
— Не разговаривай много, — перебила она. — Силы береги.
Первые два дня он почти не понимал, что происходит. То проваливался, то выныривал. Лихорадка мотала его, как тряпку. Иногда ему казалось, что рядом Тамара, и он пытался сказать ей, чтобы не плакала. Но вместо слов выходил хрип.
На третий день он очнулся, как будто в голове прояснилось. Сверху тихо разговаривали. Мальчишка смеялся — значит, все живы.
Вечером женщина спустилась опять.
— Слушай сюда, врач, — сказала она тихо. — Долго ты у нас не пролежишь. Немцы ходят, вынюхивают. Сегодня один по двору крутился — не за яйцами. Почуял что-то.
Григорий хотел подняться, сказать, что уйдёт сам, сейчас же, хоть ползком, лишь бы не подставлять. Но она только подняла ладонь:
— Не геройствуй. Мы поможем уйти.
Сверху, в доме, поскрипывали половицы: кто-то прошёл, кто-то кашлянул. На мгновение всё стихло, и в этой тишине Григорий услышал, как в печи потрескивают угли — будто дом жил наперекор страху.
— Ночью поведём, — сказала хозяйка. — Есть тут люди… — она запнулась, будто даже слово боялась произнести. — Лесные. Наши.
— Партизаны? — выдохнул он.
Она кивнула, не глядя:
— Они недалеко. Но к ним просто так лучше не соваться. Своих они тоже сперва проверяют. Поэтому пойдёшь не один.
Он хотел спросить, кто проводит, но хозяйка уже встала.
— Отдыхай. Силы береги.
Ночью в подполье спустился тот самый деревенский мужик, что тащил его из оврага: широкий в плечах, молчаливый, с лицом тёмным от земли и времени.
— Я Степан, — сказал он. — Встанешь?
Григорий кивнул. Встал — и мир поплыл, но он удержался. Степан подставил плечо — крепко, по-мужски, надежно.
— Пойдём по огородам, — сказал он. — По улице нельзя.
Наверху ждала хозяйка. Она завязала Григорию шарф до самых глаз, натянула на голову чужую шапку.
— Если увидят — ты наш, — сказала она. — Понял? Приезжий родственник. Немой. Не смотри по сторонам.
Григорий хотел улыбнуться: контузия у него, правда, была — в голове звенело до сих пор. Но сейчас не время.
И тут в сенях мелькнул мальчишка — тот самый пастушок, который первым его нашёл. Худой, нос в веснушках, глаза — тревожные, умные.
— Тебе чего? — строго спросила хозяйка.
— Я… — мальчишка сглотнул. — Я гляну, нет ли их у мостка. Они сегодня там… стояли.
Степан резко обернулся к нему:
— Ты дома сиди.
Мальчишка упрямо мотнул головой:
— Дома — хуже. А я… незаметно, быстро.
Мальчишки могли быть юркими.
Хозяйка посмотрела на сына, тихо сказала:
— Иди. Только не лезь на глаза.
Мальчишка исчез за дверью.
Степан вывел Григория во двор. Они пошли не дорогой, а меж заборами, пахло навозом и сырой землёй. Степан шёл уверенно — он знал каждую калитку, каждый лаз, каждую тропку, по которой можно уйти так, чтобы тебя не видели из окна.
Вдали, у мостка, мелькнул силуэт мальчишки. Он махнул рукой — коротко, незаметно.
Степан только кивнул.
Дальше началась кромка леса. Там воздух был другой: влажный, холодный, пахнущий мхом. Степан держал Григория крепче, потому что под ногами стало мягко, и нога у Григория предательски подгибалась.
— Ещё немного, — сказал Степан. — У болота держись левее. Там кочки. По кочкам пройдём.
— А почему… болото? — прошептал Григорий.
Степан посмотрел на него из-под бровей:
— Потому что немец в болото не полезет. Ему сапоги жалко. А нам — не до сапог.
Григорий понял: вот и вся логика войны.
У опушки их ждали двое — тёмные фигуры, почти сливающиеся с деревьями. Один шагнул вперёд, и в коротком свете луны блеснуло железо на ремне.
— Степан? — спросили шёпотом.
— Я, — ответил Степан.
— Кто с тобой?
— Врач. С эшелона. Живой.
Слово “живой” прозвучало, как пароль.
Фигура приблизилась, вгляделась в лицо Григория.
— Докажи.
Григорий хотел сказать: “я оперировал, я умею”, но язык не слушался. Он только поднял руки — длинные, тонкие, исцарапанные, но всё равно такие, какими держат жизнь. Этот жест лесным людям ни о чем не говорил, но было понятно, что это советский человек и нужно его спасать.
Партизан коротко сказал:
— Ладно. Заберём.
Степан молча похлопал Григория по плечу.
Григорий повернулся к нему:
— Я… вам…
Степан махнул рукой, почти сердито:
— Иди. Нам спасибо не надо. Нам бы — чтобы после войны жить было кому.
И пошёл в темноту — обратно, в деревню, что находилась под немецким под сапогом.
В лесу у партизан было не как в госпитале. В госпитале всё держалось на порядке: кто куда, кому что, сколько бинта, сколько спирта. А здесь порядок был другой — молчаливый. Тут никто не спрашивал лишнего. Тут сначала смотрели, потом решали.
Григория привели в землянку под елью. Низкая, прокопчённая, пропахнувшая дымом, сырой хвоей и кашей. В углу — котелок, рядом — автоматы, на гвозде висел мокрый ватник. Командир, сухой, с лицом, как из коры, посмотрел на него, прикидывая: годится — не годится.
— Врач? — спросил.
— Хирург, — ответил Григорий. Голос у него ещё хрипел.
— Бумаги есть?
Григорий усмехнулся криво.
— Сгорели.
Командир помолчал.
— Ладно. У нас тут тоже “госпиталь”. Только без стен.
Так Григорий и стал у них “доктором”. Не “товарищ лейтенант”, не “военврач”, а просто — доктор. В первые дни, пока было тихо, его сытно кормили горячим, давали спать, но спать он не мог: как только закрывал глаза — видел вагон, дым, людей. Подскакивал, хватался рукой за воздух, будто там ещё можно кого-то удержать.
Ему дали старую шинель, потрёпанную сумку с бинтами, кое-каким инструментом и лекарствами. Он посмотрел, и сказал, что запасы нужно пополнить. Командир обещал подумать, как раздобыть необходимое.
Дня через четыре люди ушли на задание. Командир велел готовить «госпиталь». В соседней землянке соорудили настилы, «хирургический стол», из деревни принесли чистых простыней и привели Катерину, бойкую молодуху, помогать доктору.
Видать, бой был тяжелый. Партизаны приносили своих — с ранами от осколков и пуль. Григорий работал быстро и точно. Он снова почувствовал себя нужным — и это было, как воздух. Лекарств не хватало, приходилось обходиться тем, что есть. Вскоре приволокли целый ящик медицинского инвентаря, лекарств, перевязочного материала. Григорий воспрял духом. Спал мало, работал много. Екатерина хотя и была всегда рядом, помогала, но даже укол сделать не могла. Григорий ее учил, но в основном выполнял всё сам. Образ Тамары стоял перед глазами. Он был, как талисман в тяжелые минуты.
Григорий шептал в в темноту:
— Томочка… держись.
Как будто она могла услышать.
Через пару недель командир вызвал к себе:
— Пойдёшь с группой. Ты очень там нужен. Немцы подожгли сарай с людьми. Нам удалось отбить, но пострадавших много. Собирай все необходимое. Здесь останется Катерина.
Они вышли ночью. Шли по лесу, обходили деревни, слушали дорогу. Иногда замирали, когда где-то далеко лаяла собака. Иногда ложились, когда по просеке проходил немецкий патруль.
Через два дня подошли к сожжённой деревеньке. Пахло гарью, хотя прошло уже время. И тишина стояла такая, что уши закладывало.
У бывшей конторы стояли два старика. Внутри устроили лазарет. Как умели.
Везде лежали люди. На лавках, на полу. Женщина в заляпанном фартуке металась между ними, рядом стоял таз с водой.
— Господи… — выдохнула она, увидев партизан. — Наши?
— Наши, — подтвердил командир. — Доктор есть.
И женщина осела. Глаза у неё сразу стали мокрые.
— Доктор… — прошептала. — Тут… тут ...
Продолжение.