Июнь 1942 года выдался на Смоленщине знойным и сухим, словно сама природа решила иссушить слёзы, которых за минувший год было пролито столько, что они могли бы напоить все пересохшие ручьи округи. Анна Ветрова вышла во двор затемно и замерла с ведром в руке, прислушиваясь к странной, неестественной тишине — даже петухи молчали в то утро, когда в их деревню впервые пришла большая беда.
Июнь 1942 года выдался на Смоленщине знойным и сухим, словно сама природа решила иссушить слёзы, которых за минувший год было пролито столько, что они могли бы напоить все пересохшие ручьи округи.
Подгорье стояло на семи дворах в низине, укрытое от большака холмами и густым ольшаником. Может, потому и уцелело пока, что немцы, занявшие райцентр ещё осенью, в эту глушь не совались. Стояло — и слушало, как где-то за лесами ухает канонада, как по ночам гудят в небе самолёты, тяжёлые, чужие, и как воздух с каждым днём всё гуще пропитывается тревогой, смешанной с запахом полыни и близкой беды.
Анна Ветрова вышла во двор затемно, когда небо на востоке только начинало наливаться густой синевой. Надо было успеть управиться с коровой, пока Катя не проснулась, пока свекровь не выползла со своими вечными причитаниями. Вода в колодце сегодня пахла тиной — или это только казалось? Анна замерла с ведром в руке, прислушиваясь к странной, неестественной тишине. Даже петухи молчали. Даже собаки не брехали.
— Анна! — оклик из-за плетня заставил вздрогнуть. Ведро качнулось, холодная вода плеснула на босые ноги.
Соседка Марфа, сухая и чёрная, как головешка, стояла у калитки, подоткнув подол за пояс, и глаза её горели нездоровым любопытством.
— Ты слышала? В районе-то наши партизанишки мост взорвали. Немцы теперь злые, как черти, по деревням шарят. К нам бы не нагрянули.
— Откуда мне слышать, Марфа Степановна? — Анна поставила ведро на лавку, вытерла мокрые руки о фартук. — Я вчера ещё с огорода не вылезала.
— То-то и оно, что с огорода, — Марфа понизила голос до шёпота, приблизившись к плетню. — А по деревне слухи ходят. И не только про немцев. Ты, говорят, постояльца нового привечаешь?
Сердце Анны пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то в горле. Она заставила себя не опускать глаза.
— Какого постояльца? Человек приехал по делу, из района, бумаги наши проверять. Председатель велел разместить, у нас горница пустует. Дмитрий бы не осудил.
При упоминании мужа Марфа скривилась, будто клюквы переела.
— Дмитрий твой на фронте кровь проливает, а ты тут... Бухгалтера привечаешь. Молодого, красивого. Люди-то видят, Анна. Видят, как ты на него смотришь.
— Марфа Степановна, побойтесь Бога! — голос Анны дрогнул, но она взяла себя в руки. — Война идёт, люди мрут, а вы сплетни собираете? Стыдно вам.
— Стыдно будет, когда муж вернётся, а ему добрые люди всё расскажут, — отрезала Марфа и, гордо вскинув голову, зашлёпала прочь по пыльной дороге.
Анна постояла ещё минуту, глядя ей вслед, потом медленно, стараясь ступать ровно, пошла в дом. Только войдя в сени, позволила себе прислониться спиной к прохладной стене и закрыть глаза. Глубоко вздохнуть. Выдохнуть.
Иван Петров появился в Подгорье месяц назад. Сказал, что из облцентра, направлен проверять колхозные документы перед эвакуацией. Председатель, трясущийся от страха перед возможными проверками, поселил его у Ветровых — у них горница светлая, и баба молодая, хозяйственная, приглядит. Анна тогда только плечами пожала: горница пустует с тех пор, как Дмитрий ушёл. Почему бы и нет?
Она не заметила, когда именно всё переменилось. Может, в тот вечер, когда он вернулся с правления усталый, злой, и она, пожалев, налила ему парного молока. Может, когда Катя, дитя нелюдимое, вдруг потянулась к нему, уселась на колени и принялась рассказывать про свою тряпичную куклу. Может, когда он впервые улыбнулся ей — не той дежурной улыбкой приезжего, а по-настоящему, тепло и чуть растерянно.
Анна знала одно: то, что она испытывала к мужу Дмитрию, было благодарностью и спокойной привязанностью. Он взял её, сироту, из чужих людей, когда ей было шестнадцать. Спас от голодной смерти. И она была ему верной женой, хорошей хозяйкой. Но того, от чего сейчас перехватывало дыхание при одном взгляде на Ивана, от чего руки начинали дрожать, когда он случайно касался её в тесных сенях, — этого она не знала никогда.
— Мама, а дядя Ваня уедет скоро? — спросила Катя за завтраком, хлюпая носом над миской с пшённой кашей.
Анна поперхнулась, закашлялась.
— Почему спрашиваешь?
— Он обещал показать, где птицы гнёзда вьют. В лесу. А если уедет — не покажет.
— Не скоро, Катюша, — раздалось от двери. Иван стоял на пороге, уже одетый, с неизменной полевой сумкой через плечо. — Работы много.
Он посмотрел на Анну. Всего секунду. Но этого хватило, чтобы краска залила её щёки до самых корней волос. Она отвернулась к печи, делая вид, что поправляет ухваты.
— Немцы мост разбомбили, — сказал Иван, проходя к столу. — В районе говорят, скоро сюда придут. Нужно готовиться. Председатель собирает сход после обеда.
— Куда ж готовиться? — повернулась к нему Анна, обрадованная возможностью говорить о деле. — Бежать некуда. Дороги перекрыты, у кого лошади есть — и тех забрали.
— В лес уходить надо, — тихо, но твёрдо сказал Иван. — К партизанам. Я свяжусь, кого надо. Но одним здесь оставаться нельзя. Особенно с ребёнком.
Анна взглянула на Катю. Дочка сидела, притихшая, переводила испуганные глаза с матери на постояльца. Тоненькая, светловолосая, с пугливым взглядом отца — Дмитрий тоже всегда смотрел так, будто ждал подвоха от жизни.
— Дмитрий... — начала Анна и осеклась. Что «Дмитрий»? Муж на фронте. Муж воюет. Муж, может быть, уже погиб — третью похоронку получила на днях Марфа на своего старшего. А она тут...
— Что Дмитрий? — тихо переспросил Иван. Глаза его, серые, с тёмными крапинками, смотрели внимательно и печально. — Ты о нём думаешь постоянно?
— Должна думать, — ответила Анна, глядя в окно, за которым начинался этот страшный, знойный, предгрозовой день.
Канонада за лесом вдруг усилилась. Где-то совсем близко, казалось, за холмами, ухнуло тяжело и протяжно. Катя всхлипнула и зарылась лицом в материн подол.
Иван шагнул к ним, положил руку на плечо Анны. Тяжёлая, тёплая, сильная рука.
— Я не дам вас в обиду, — сказал он тихо. — Слышишь? Ни тебя, ни Катю.
Анна подняла на него глаза. В них стояли слёзы — злые, бессильные, отчаянные.
— А себя ты от меня защитишь, Иван? — спросила она шёпотом, так тихо, что он скорее угадал, чем услышал. — И меня от себя?
За окном полыхнуло. Гроза, которая собиралась всю неделю, наконец прорвалась. Первый удар грома грянул так, что задрожали стёкла в рассохшихся рамах, и через мгновение на землю обрушилась стена воды — яростная, слепая, как сама война.
А в лесной чаще, в трёх верстах от Подгорья, мокли под этим ливнем двое чужих людей в незнакомой форме, сверяясь с пометками на потрёпанной карте. До деревни им оставалось идти не больше часа.
***
Ливень хлестал по крыше так, будто кто-то огромный и разгневанный колотил сверху кулаками. Анна сидела у окна, глядя, как потоки воды размывают пыльную дорогу, превращая её в грязное месиво. Катя уснула на лавке, укрытая старым тулупом, — ребёнок всегда засыпал под грозу, словно шум дождя убаюкивал её тревоги.
Свекровь, Агафья Петровна, ушла к соседке ещё до обеда и, видно, застряла там — пережидать непогоду. Анна осталась в доме одна с Иваном.
Он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, но Анна видела, что мысли его далеко. Он то и дело поднимал голову и прислушивался к чему-то, что она не слышала за шумом дождя.
— Ты чего? — спросила она тихо, чтобы не разбудить Катю.
— Сам не знаю, — признался Иван. — Чувство какое-то нехорошее. Будто за нами следят.
— Кому за нами следить? — Анна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — В такую погоду собака из конуры не вылезет.
— Собаки — да, — Иван отложил бумаги и посмотрел на неё в упор. — А люди — всякие бывают.
Он помолчал, потом встал и подошёл к окну, рядом с которым сидела Анна. Встал так близко, что она чувствовала тепло его тела, слышала запах махорки и ещё чего-то родного, мужского, отчего кружилась голова.
— Анна, — сказал он тихо, глядя на размытую дорогу. — Я должен тебе кое-что сказать.
— Не надо, — перебила она быстро. — Не говори ничего. Не сейчас.
— А когда? — он повернулся к ней. В серых глазах стояла такая тоска, что у Анны сжалось сердце. — Когда немцы придут? Когда нас разлучат? Я не хочу умереть, не сказав тебе самого главного.
— Не смей про смерть, — выдохнула она. — Не смей.
Иван взял её руку. Ладонь у него была горячая, сухая, несмотря на духоту в комнате.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. — Я не искал этого, не хотел. Ты замужем, у тебя ребёнок. Но когда я вижу тебя, у меня внутри всё переворачивается. Я думал, со мной такого не случится. Я вообще не верил в любовь. А теперь... Теперь не знаю, как жить дальше.
Анна молчала. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с каплями дождя, которые залетали в приоткрытое окно. Она не вытирала их.
— Дурак ты, Иван, — прошептала она наконец. — Дурак, что сказал. И я дура, что слушаю.
— Почему?
— Потому что теперь мне ещё страшнее, — она подняла на него заплаканные глаза. — Раньше я думала: ну, пройдёт. Ну, война кончится, ты уедешь, Дмитрий вернётся, и всё станет как было. А теперь... Теперь я не знаю, как буду жить, если ты уедешь. И это самое страшное.
Иван шагнул к ней, обнял, прижал к себе. Анна уткнулась лицом ему в грудь и заплакала навзрыд, как не плакала с самого детства, с тех пор, как умерла мать.
— Тише, тише, — гладил он её по спине, по растрёпанным волосам. — Катю разбудишь.
— Пусть, — всхлипывала Анна. — Пусть все знают. Пусть хоть раз в жизни я сделаю то, что хочу, а не то, что надо.
— Нельзя, — твёрдо сказал Иван, отстраняя её и заглядывая в глаза. — Нельзя сейчас. Ты же знаешь наших баб. Они сживут тебя со свету. А немцы на пороге. Нам надо держаться вместе и не давать повода.
— Какой повод? — горько усмехнулась Анна, вытирая слёзы рукавом. — Я и так уже пропащая. Марфа сегодня с утра проходу не давала. Всё село судачит.
— Пусть судачат, — жёстко сказал Иван. — Только докажи им, что тебе всё равно. Поняла? В глаза смотри, не отводи. Ты не виновата ни в чём. Мы не сделали ничего плохого.
— А сделаем? — тихо спросила Анна, глядя на него в упор. В глазах её, ещё мокрых от слёз, вдруг вспыхнуло что-то новое, отчего у Ивана перехватило дыхание.
Он не ответил. Только притянул её к себе и поцеловал — жадно, отчаянно, так, будто завтра конец света.
Катя заворочалась во сне, что-то пробормотала. Они отпрянули друг от друга, тяжело дыша.
— Прости, — выдохнул Иван. — Я не должен был.
— Должен, — Анна коснулась пальцами его губ. — Должен. Я тоже хотела. Всё это время хотела.
За окном вдруг стало тихо. Дождь прекратился так же внезапно, как начался. В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко за холмами лают собаки. Много собак. Или это не собаки?
Иван замер, прислушиваясь.
— Немцы, — сказал он одними губами. — Идут.
Анна метнулась к Кате, растолкала её.
— Вставай, доченька. Вставай, родная. Надо в погреб.
— Мама, страшно, — захныкала Катя, спросонья не понимая, что происходит.
— Не бойся, я с тобой. Иван с нами. Быстро, быстро.
Они выбежали в сени. Иван уже открывал тяжёлую дубовую крышку погреба, того самого, где хранились соленья и картошка на зиму.
— Лезьте, — скомандовал он. — И сидите тихо, что бы ни случилось.
— А ты? — Анна схватила его за руку.
— Я в доме останусь. Если они найдут меня в погребе с вами — конец всем. А если я один, бумаги у меня настоящие, скажу, что проверяющий из района. Может, пронесёт.
— Иван...
— Лезь, я сказал! — рявкнул он впервые за всё время. — Катю спасай.
Анна полезла в погреб, подхватила под мышки перепуганную Катю. Иван закрыл крышку, и на них опустилась кромешная тьма, пахнущая землёй, прелью и холодом.
Они сидели на мешках с картошкой, прижавшись друг к другу. Катя мелко дрожала, и Анна гладила её по голове, шепча что-то успокаивающее, хотя у самой сердце колотилось где-то в горле.
Сверху донёсся шум. Тяжёлые шаги, чужая гортанная речь, лязг металла. Потом голос Ивана — спокойный, ровный. Немцы что-то спрашивали, он отвечал. Анна не понимала слов, но по интонациям чувствовала: пока всё идёт хорошо.
Вдруг один из голосов зазвучал громче, злее. Затопали сапоги прямо над погребом. Катя зажала рот руками, чтобы не закричать. Анна замерла, боясь дышать.
Крышка погреба дрогнула.
— Hier ist ein Keller! — крикнул кто-то сверху.
Анна зажмурилась. Сейчас их найдут. Сейчас всё кончится.
Но вместо того, чтобы открыть крышку, сапоги затопали прочь. Снова голоса — Иван что-то быстро говорил, убедительно, и, кажется, немцы ему поверили.
Потом хлопнула дверь, и наступила тишина.
Они просидели в погребе ещё час, пока не услышали голос Ивана:
— Выходите. Ушли.
Анна вылезла первой, помогла Кате. В сенях пахло табаком — немецким, незнакомым. На полу валялась гильза.
Иван стоял у порога, бледный, как полотно.
— Что они? — спросила Анна, хотя и так всё видела по его лицу.
— Искали партизан. Кто-то донёс, что в деревне есть связанные с лесом. — Он помолчал. — Они обыскали весь дом. И если бы нашли вас...
— Кто донёс? — Анна вдруг поняла, что знает ответ. Вспомнила утренний разговор у плетня, горящие злорадством глаза Марфы. — Марфа. Сука старая. Я убью её.
— Не смей, — остановил её Иван. — Сейчас нельзя. Они ушли, но вернутся. Я слышал, они говорили про какой-то список. У них есть бумаги на всех коммунистов, активистов. Они будут вылавливать.
— Дмитрий, — выдохнула Анна. — Он же комсомольцем был, в активе работал до войны. Если они узнают, что его жена здесь...
— Узнают, — кивнул Иван. — Марфа уже, скорее всего, сказала. Анна, нам надо уходить. Сегодня же ночью.
— Куда?
— В лес. К партизанам. У меня есть связь. Там, может, выживем. Здесь — точно нет.
Анна посмотрела на Катю. Девочка стояла, вцепившись в её подол, и молчала большими от страха глазами.
— А свекровь? — спросила Анна. — Она же сейчас у соседки. Если вернётся, а нас нет...
— Ты хочешь остаться ради неё? — тихо спросил Иван.
Анна покачала головой. Агафья Петровна никогда не была ей матерью. Дмитрия она жалела, а невестку считала приблудой, которую сын подобрал из милости.
— Соберём самое нужное, — сказала Анна, уже принимая решение. — Документы, крупу, спички. Кате — тёплое.
— Мама, — вдруг подала голос Катя. — А папа?
Анна замерла. Посмотрела на Ивана. Тот молчал.
— Папа на войне, доченька, — сказала она наконец. — Он защищает нас от немцев. А мы пока спрячемся в лесу, чтобы немцы нас не нашли. Хорошо?
— Хорошо, — послушно кивнула Катя, хотя в глазах её стояло непонимание.
За окном снова начинало темнеть. Вторые сутки без света, без новостей, без надежды. Только гул канонады где-то за лесом становился всё ближе.
А в дом напротив, к Марфе, уже входили трое в серо-зелёной форме. Им нужны были проводники. Им нужны были те, кто знает лес. И Марфа, сухая и чёрная, как головешка, уже кланялась и показывала рукой в сторону дома Ветровых.
***
Смеркалось быстро, по-летнему, хотя какая там летняя ночь — тёмная, хоть глаз выколи, будто небо затянуло сажей. Луна ещё не взошла, и звёзды прятались за тучами, которые снова наползали с запада, тяжёлые, чреватые новым ливнем.
Анна металась по горнице, хватая то одно, то другое. Руки не слушались, всё валилось из пальцев. Катя сидела на лавке, прижимая к себе тряпичную куклу — единственную игрушку, которую успела сделать для неё мать ещё до войны из старых портянок Дмитрия.
— Мама, а куклу брать? — спросила Катя шёпотом, будто боялась, что её услышат те, кто мог быть уже совсем близко.
— Бери, доченька, бери, — Анна даже не обернулась. Она совала в холщовый мешок краюху хлеба, завернутую в тряпицу соль, спички, которых осталось всего полкоробка.
Иван вошёл с улицы, стряхивая с плеч вечернюю сырость.
— Плохо дело, — сказал он негромко. — У Марфы немцы. Сидят уже, пьют, наверное, молоко. А могли бы и не сидеть, если бы не нашли у неё, чего искали.
— Чего? — Анна замерла с мешком в руках.
— Сына её, Петьку. Он же в партизанах, я точно знаю. И немцы, видно, пронюхали. Теперь Марфа либо выдаст его, либо будет откупаться. А чем баба откупаться может? Только чужими жизнями.
Анна побледнела.
— Ты думаешь, она нас...
— Я думаю, что медлить нельзя. — Иван подошёл к окну, осторожно выглянул в щель между занавесками. — Там у них фонари. Может, скоро и сюда нагрянут, повторно. Первый раз я их отвёл, сказал, что хозяин на фронте, жена с ребёнком уехала в район, а я тут временно. Но если Марфа скажет, что ты здесь, да ещё с дочкой...
— А свекровь? — вдруг вспомнила Анна. — Агафья Петровна? Она же у Марфы была. Если она сейчас там, с немцами...
Иван обернулся, посмотрел на неё долгим взглядом.
— Анна, — сказал он тихо. — Я не знаю, как тебе это сказать. Но когда немцы первый раз пришли, я спросил про твою свекровь. Мне сказали: у Марфы сидит старая женщина, плачет, говорит, что невестка её с чужим мужиком согрешила, а она, свекровь, тому не рада.
У Анны подкосились ноги. Она опустилась на лавку рядом с Катей, сжимая в руках мешок, который так и не успела завязать.
— Свекровь? — переспросила она чужим голосом. — Агафья? Она же меня всегда... Я думала, она хоть при чужих...
— При чужих она испугалась, — жёстко сказал Иван. — Испугалась, что её саму заодно с нами считать будут. Вот и открестилась. Сказала, что ты гулящая, что ребёнок не пойми от кого, что она тебя не покрывает.
Катя вдруг всхлипнула громко, навзрыд.
— Баба Агафья плохая? — спросила она, глядя на мать большими, полными слёз глазами. — Она же моя бабушка. Она плохая?
Анна прижала дочь к себе, зашептала что-то успокаивающее, а сама смотрела поверх Катиной головы на Ивана. В глазах её было такое, от чего у него мороз пошёл по коже.
— Я ей жизнь спасала, — сказала Анна тихо, одними губами. — Когда Дмитрий ушёл, она заболела, я её выходила. Кормила с ложечки, поила отварами. А она...
— Люди, Анна, — вздохнул Иван. — На войне люди себя по-разному показывают. Кто героем становится, а кто — тварью дрожащей. Твоя свекровь выбрала своё место. Теперь нам отсюда надо уходить, пока она не привела немцев сюда снова.
— А она приведёт? — спросила Анна, хотя ответ знала сама.
— Приведёт, — кивнул Иван. — Чтобы спасти свою шкуру. Или чтобы тебя наказать за то, что ты, по её мнению, сыну изменила. Отомстить.
За окном вдруг залаяли собаки. Иван метнулся к окну.
— Поздно, — выдохнул он. — Идут. Двое. С фонарями. И женщина впереди.
Анна вскочила, прижимая к себе Катю.
— Что делать?
— В погреб, быстро! — скомандовал Иван. — Тот же самый. И молчать. Что бы ни случилось — молчать. Даже если надо мной будут стоять.
— А ты? — Анна схватила его за руку.
— Я встречу. Попробую отвлечь. Если не выйдет — бегите через огород. Там калитка в лес. Помнишь, я показывал?
Анна кивнула, хотя в голове у неё всё плыло от страха.
— Иван, — сказала она быстро, горячо. — Если что... Если не свидимся... Я тебя...
— Знаю, — перебил он. — Всё знаю. Беги.
Она рванула крышку погреба, полезла вниз, таща за собой Катю. В темноте девочка ударилась коленкой, всхлипнула, но мать зажала ей рот ладонью.
— Тихо, доченька, тихо, — зашептала она в самое ухо. — Мы в прятки играем. Если тихо сидеть — выиграем. Хорошо?
Катя кивнула, прижимая к себе куклу.
Сверху донёсся шум. Хлопнула дверь. Голоса — немецкие, резкие, и один женский, визгливый, знакомый до боли.
— Вот здесь она живёт! — кричала Агафья Петровна. — Здесь, я вам точно говорю! Сноха моя, Анна, и с ней этот... приезжий! Она мужа на фронте не дождалась, сюда его привела! А у меня сердце болит, я за сына молюсь, а она...
— Цыц, старая, — оборвал её чей-то грубый голос с сильным акцентом. — Сами разберёмся.
Иван встретил их на пороге горницы — спокойный, даже равнодушный.
— Господа офицеры, — сказал он по-немецки, и Анна в погребе вздрогнула: она не знала, что он говорит на их языке. — Чем обязан повторному визиту?
Немцы переглянулись. Тот, что был постарше, с нашивками унтер-офицера, шагнул вперёд.
— А ты откуда язык знаешь? — спросил он подозрительно.
— Учил, — пожал плечами Иван. — В школе. У нас в районе была хорошая учительница немецкого.
— Врёт он всё! — завизжала Агафья из-за спин солдат. — Врёт, ирод! Он партизан! И она с ним! А ну обыщите дом!
Унтер-офицер поморщился, что-то сказал солдату, и тот оттеснил старуху к выходу.
— Бабка, иди отсюда, — приказал он. — Сами найдём, если есть что.
— Да что вы, что вы! — запричитала Агафья, но солдат был непреклонен: вытолкал её за дверь и закрыл засов.
В горнице остались двое немцев и Иван.
— Где женщина? — спросил унтер. — Старуха сказала, здесь женщина с ребёнком.
— Уехала, — спокойно ответил Иван. — Утром ещё. В район, к родственникам. Страшно ей здесь одной.
— А ты почему остался?
— Я при исполнении, — Иван кивнул на разбросанные по столу бумаги. — Документы колхозные проверяю. Предписание есть.
Унтер взял со стола какую-то бумагу, повертел в руках, отдал обратно.
— Ладно, — сказал он неожиданно. — Проверяй. А мы ещё зайдём. Если окажется, что старуха правду сказала...
Он не договорил, но угроза повисла в воздухе, тяжёлая, как этот вечерний воздух перед грозой.
Немцы ушли. Иван постоял минуту, прислушиваясь к удаляющимся шагам, потом подошёл к погребу и откинул крышку.
— Выходите, — позвал он тихо. — Ушли. Но ненадолго. Старуха ваша теперь не успокоится.
Анна вылезла, помогла Кате. Девочка дрожала так, что зубы стучали.
— Она нас выдала, — сказала Анна, глядя на Ивана остановившимися глазами. — Собственную невестку и внучку. Немцам.
— Я же говорил, — вздохнул Иван. — Теперь нам точно нельзя здесь оставаться. Собирайся. Уходим прямо сейчас.
— А свекровь? — спросила Анна. Голос её был пустым, безжизненным.
— А что свекровь? — Иван пожал плечами. — Она свой выбор сделала. Твой выбор — идти с нами. Или ты хочешь остаться и ждать, когда она приведёт их снова?
Анна покачала головой.
— Не хочу. Я никогда больше не хочу её видеть. Ни её, ни этот дом.
Она оглядела горницу — свою тюрьму и своё убежище последних лет. Печь, в которой она пекла хлеб для Дмитрия. Окно, у которого ждала его с поля. Лавку, на которой Катя научилась ходить. Всё это вдруг стало чужим, ненужным, мёртвым.
— Пошли, — сказала она твёрдо. — Катя, возьми куклу. Идём.
Они вышли в ночь. Луна наконец выглянула из-за туч, посеребрила мокрую траву, дорогу, уходящую в лес. Иван шёл первым, оглядываясь на каждом шагу. Анна несла Катю на руках — девочка прижималась к ней, мелко вздрагивая.
У калитки, ведущей в огород, Анна обернулась. Дом Ветровых стоял тёмный, молчаливый. В окне мелькнул огонёк — это Агафья зажгла лампу, вернувшись в опустевшее жильё.
— Прощай, — шепнула Анна. И пошла за Иваном, в темноту, в лес, в неизвестность.
Они не видели, как через час к дому подъехала машина, как из неё вышли офицеры в чинах повыше, как Агафья снова запричитала, показывая в сторону леса. Не видели, как по их следу пустили собак.
Лес принял их — глухой, смоленский, полный ночных шорохов и страхов. Но это были свои страхи, понятные, не такие, как те, что остались за спиной.
— Далеко идти? — спросила Анна, когда Катя уснула у неё на руках, обессилев от пережитого.
— До утра, — ответил Иван. — Там, за болотом, наши. Партизаны. Нас встретят.
— А потом? — Анна подняла на него глаза.
— Потом? — Иван помолчал. — Потом война. А после войны... Я не знаю, Анна. Я только знаю, что без тебя мне уже никак.
Она ничего не ответила. Только прижалась щекой к Катиной макушке и пошла дальше, ступая по мокрой траве, уходя от всего, что было её жизнью, в туман, в будущее, в котором не было ничего, кроме этого человека рядом и спящего ребёнка на руках.
Где-то за спиной взвыли собаки. Или это только ветер шумел в ветвях?
***
Лес встретил их сыростью и запахом гниющей листвы. Ноги скользили по мокрой траве, ветки хлестали по лицу, но Анна не чувствовала боли — только холод и пустоту в груди, ту самую, что осталась после того, как она закрыла за собой калитку дома, где прожила семь лет.
Иван шёл впереди, уверенно раздвигая кусты, будто знал здесь каждую тропку. Анна удивилась: откуда? Он же приезжий, городской, бухгалтер. Но спрашивать не стала — сил не было, да и Катя отяжелела на руках, спала беспокойным сном, вздрагивая и всхлипывая.
— Давай понесу, — обернулся Иван, заметив, как она спотыкается.
— Сама, — выдохнула Анна, но он уже взял девочку, осторожно переложил на свои руки. Катя что-то пробормотала во сне, прижалась к нему и затихла.
— Ты лес знаешь, — сказала Анна не столько вопросом, сколько утверждением.
— Знаю, — не оборачиваясь, ответил Иван. — Я здесь вырос. В тридцати верстах отсюда, в такой же деревне. Потом в город уехал, учиться, работать. Но лес — он на всю жизнь.
— А говорил, из района.
— Врал, — просто сказал Иван. — Я из местных. И в партизаны ещё до войны записался, в резерв. Потому меня и прислали сюда — проверять, кто из наших остался, кто помочь может.
Анна остановилась.
— Ты всё это время врал?
Иван обернулся. В темноте лица его не было видно, только белки глаз блестели.
— Я делал свою работу, Анна. И я не врал тебе про главное. Про то, что чувствую.
— А про что ещё врал? — голос её дрогнул. — Женат? Дети? Кто ты на самом деле?
— Не женат, — твёрдо ответил он. — Детей нет. А кто я — Иван Петров, это правда. Только не бухгалтер, а лейтенант госбезопасности. Заброшен в тыл для организации сопротивления.
Анна постояла минуту, переваривая услышанное. Потом вдруг рассмеялась — тихо, горько.
— Лейтенант, значит. А я-то думала... Думала, простой человек, как мы все. Думала, может, вместе...
— Мы и будем вместе, — перебил он. — Если ты этого хочешь. Звание ничего не меняет. Я тот же самый человек, который полюбил тебя, Анна. Просто теперь ты знаешь обо мне чуть больше.
— Чего ещё я не знаю?
— Многого, — вздохнул Иван. — Но сейчас нам надо идти. Слышишь?
Анна прислушалась. Где-то далеко позади заливались лаем собаки. Те самые, что взвыли, когда они уходили от дома.
— Нас ищут, — похолодела она.
— Ищут, — кивнул Иван. — И найдут быстро, если будем стоять. Пошли. Тут недалеко.
Он рванул вперёд, и Анна побежала за ним, цепляясь за ветки, проваливаясь в ямы, не чувствуя ног. Только бы не упасть, только бы не отпустить его из виду.
Лес кончился внезапно — они выбежали на поляну, посреди которой чернели землянки, прикрытые лапником. Часовой окликнул их, Иван ответил каким-то паролем, и через минуту Анна уже сидела на грубо сколоченной скамье, а кто-то совал ей в руки кружку с тёплой водой.
— Пей, мать, пей, — говорил бородатый мужик в телогрейке. — Отсюда теперь никто не достанет. Здесь мы хозяева.
Катю положили на нары, укрыли шинелью. Девочка даже не проснулась — сон сморил её окончательно.
В землянку вошёл командир — сухой, подтянутый, с усталыми глазами. Взглянул на Анну, на Ивана, кивнул.
— Долго вы, Петров. Я уж думал, не вернётесь.
— Пришлось задержаться, — Иван коротко доложил обстановку: про немцев в Подгорье, про Марфу, про Агафью, про то, что их ищут с собаками.
Командир слушал молча, потом посмотрел на Анну.
— А это кто?
— Женщина с ребёнком, — жёстко сказал Иван. — Моя женщина. Оставаться там не могла — свекровь выдала немцам.
— Своя, значит, — командир усмехнулся, но как-то по-доброму. — Что ж, располагайтесь. У нас тут не курорт, но не выдадим. А ты, Петров, — он повернулся к Ивану, — с получением тебя. Только что рацию поймали. Наступление наше началось. Под Москвой немцев погнали. И здесь скоро будет жарко.
Иван просиял.
— Дождались?
— Дождались, — кивнул командир. — Теперь наша задача — помогать, чем можем. Диверсии, разведка, связь. Работы прибавится.
Анна слушала их разговор и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Наступление. Наши погнали. Значит, Дмитрий... Она оборвала мысль. Нельзя сейчас думать о Дмитрии. Не здесь, не с Иваном рядом.
— А нам что делать? — спросила она тихо.
Командир обернулся, оглядел её с ног до головы.
— А ты что умеешь, красавица?
— Всё умею, — твёрдо ответила Анна. — Корова доить, хлеб печь, раненых перевязывать. Не брезгливая, не трусливая.
— Это хорошо, — кивнул командир. — Такие нужны. Будешь в лазарете помогать. У нас тут медик один на весь отряд, еле справляется. А девчонку твою... Сколько ей?
— Пять.
— Малышка. Пусть пока при тебе будет. А там видно будет.
Он вышел, и в землянке стало тихо. Иван подошёл к Анне, сел рядом.
— Ты как?
— Не знаю, — честно призналась она. — Всё как во сне. Ещё утром я в своём доме была, думала, кашу варить, а теперь... В лесу, с партизанами, с тобой.
— Страшно?
— Страшно, — кивнула Анна. — Но почему-то не так, как там. Там страшно было по-другому. Там я боялась, что меня убьют или Катю. А здесь боюсь, что тебя потеряю.
Иван обнял её, прижал к себе.
— Не потеряешь. Я живучий.
— Ты же лейтенант, — прошептала Анна ему в плечо. — Ты на войне. Вас убивают каждый день.
— Меня не убьют, — твёрдо сказал Иван. — Я тебе обещаю.
Они сидели так долго, пока в землянку не вошла пожилая женщина в платке, повязанном по-деревенски.
— Ой, а я думала, тут пусто, — всплеснула она руками. — А вы тут милуетесь. Ну-ка, давай, красавица, показывай своё дитё. Может, покормить надо, переодеть?
Это была тётя Паша, местная жительница, ушедшая в лес после того, как немцы сожгли её деревню вместе с семьёй. Она взяла Катю под своё крыло, и Анна впервые за много дней вздохнула спокойно.
Жизнь в отряде потекла своим чередом. Днём Анна помогала в лазарете — училась делать перевязки, кипятила бинты, кормила раненых. Катя крутилась под ногами, но быстро привыкла и даже подружилась с каким-то безруким бойцом, который учил её складывать из щепок кораблики.
Иван уходил на задания — то на разведку, то на диверсии. Возвращался усталый, злой, иногда с чужой кровью на одежде. Анна молча кормила его, поила чаем из трав, и они сидели вдвоём, прижавшись друг к другу, слушая, как за стенами землянки шумит лес.
Так прошёл месяц. Потом второй. Начались холода, зарядили дожди, а потом ударил ранний мороз. В отряде готовились к зиме, рыли новые землянки, запасали продукты.
Анна почти забыла о Подгорье, о Дмитрии, о свекрови. Та жизнь казалась далёкой, чужой, будто случившейся не с ней.
Но однажды Иван вернулся с задания не один. С ним был боец, которого Анна сразу не признала — обросший, худой, в рваной шинели. А когда признала — сердце ухнуло вниз.
Это был Петька, сын Марфы. Тот самый, что ушёл в партизаны.
— Мать твоя, — сказал он Анне, отводя глаза, — в Подгорье осталась. Немцы её не тронули. За услуги. А свекровь твоя... померла.
— Как? — выдохнула Анна.
— Неделю назад. Пошла к немцам с доносом на кого-то, а они её не стали слушать, вытолкали. Она упала, головой о камень. И всё.
Анна молчала. Надо бы заплакать, пожалеть — всё-таки родной человек. Но слёз не было. Только пустота и странное облегчение.
— А Дмитрий? — спросила она тихо. — Про Дмитрия ничего не слышно?
Петька замялся, переглянулся с Иваном.
— Слышно, — сказал он нехотя. — В плену он. Ещё осенью. Наши в плен попали, и он там. Или там, или... — он махнул рукой.
Анна покачнулась. Иван поддержал её.
— В плену, — повторила она. — Значит, живой.
— Живой, — кивнул Петька. — Только какой теперь с него спрос? Пленный — он и есть пленный. После войны таких знаешь куда?
— Молчи, — оборвал его Иван. — Не твоего ума дело.
Он увёл Анну в землянку, усадил на нары.
— Ты как?
— Не знаю, — ответила Анна. — Я всё время думала, что он или погиб, или вернётся. А теперь... Теперь я знаю, что он жив, но что мне с этим знанием делать?
— Ничего не делай, — твёрдо сказал Иван. — Живи дальше. Война всё спишет.
— А после войны?
Он помолчал, потом взял её руки в свои.
— После войны мы уедем. Далеко. Туда, где нас никто не знает. Начнём всё сначала.
— А Дмитрий?
— А что Дмитрий? — Иван посмотрел ей в глаза. — Ты его жена по документам. Но он тебе кто по жизни? Чужой человек. Ты его не выбирала. Тебя отдали за него, как вещь. А меня ты выбрала сама.
Анна долго молчала, глядя на огонёк коптилки.
— А Катя? — спросила она наконец. — Она же его дочь.
— Катя будет с нами, — сказал Иван. — Я её удочерю. Если захочешь.
— Захочу, — выдохнула Анна и вдруг заплакала — впервые за всё это время.
Иван обнял её, и они сидели так до утра, пока за стенами землянки не начал заниматься новый день — холодный, промозглый, но всё-таки новый.
А в ставке немецкого командования, в сотне километров от леса, лежала на столе бумага. Список партизанских командиров и их связных. И фамилия «Петров Иван» была в нём обведена красным карандашом. С пометкой: «Ликвидировать любой ценой. Связь с центром».
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: