Я никогда не думала, что узнаю цену своему браку именно тогда, когда буду лежать в больничной палате с трубкой в вене и смотреть в потолок.
Не в момент скандала. Не в момент измены — её, слава богу, не было, хотя потом я задумалась: а может, было бы лучше? По крайней мере, хоть какая-то страсть. Хоть что-то живое.
Нет. Я всё поняла тихо. В полной тишине. Когда телефон молчал уже третий день, а за окном шёл мартовский снег, и единственный человек, который держал меня за руку, была подруга. Не муж. Подруга.
Но начну с начала.
Часть первая. «Ты просто устала»
Боль появилась в январе. Сначала — лёгкое недомогание, как будто что-то тянет внизу живота. Я списала на стресс: конец года в бухгалтерии — это ад, квартальные отчёты, налоговая, клиенты, которые присылают документы в десять вечера тридцать первого декабря и ждут ответа мгновенно.
Потом добавилась тошнота. Потом — бессонница. Я просыпалась в три ночи и лежала, уставившись в темноту, с ощущением, что внутри что-то не так. Не так глобально.
— Олег, мне плохо, — сказала я как-то утром, когда муж собирался на работу.
Он посмотрел на меня поверх чашки кофе. Взгляд — как у человека, которого отвлекли от важного.
— Марин, ты просто устала. Возьми витамины какие-нибудь. Или к терапевту сходи.
— Я уже две недели так хожу.
— Ну значит, отосплись на выходных.
Он уехал. Я осталась стоять на кухне с этой болью и с ощущением, что только что разговаривала не с мужем, а с автоответчиком.
В районной поликлинике меня принял врач, который за семь минут успел спросить про жалобы, выписать направление на УЗИ и отправить домой с рекомендацией «не нервничать и больше отдыхать». Я вышла с талончиком на УЗИ через три недели и чувством полной беспомощности.
Три недели я ждать не стала. Заняла деньги у Татьяны и пошла в частный центр.
УЗИ показало образование. Врач говорила спокойно, профессионально, но я видела, как она несколько раз возвращала датчик на одно и то же место и хмурилась. Потом написала заключение и сказала:
— Вам нужна консультация хирурга. Срочно.
Срочно.
Я вышла на улицу, села в машину и просто посидела минут десять. На улице было минус пятнадцать. Я не завела двигатель. Мне было всё равно.
Часть вторая. «Да ладно, не накручивай»
Вечером я рассказала Олегу.
Он дослушал, кивнул и сказал:
— Да ладно, не накручивай. Образование — это не значит рак. Может, киста какая-нибудь.
— Мне сказали идти к хирургу срочно.
— Ну иди. Я-то что могу сделать?
Я смотрела на него и пыталась найти в его лице хоть что-то. Тревогу. Участие. Желание обнять. Что угодно.
Ничего.
— Ты мог бы поехать со мной, — сказала я тихо.
— Марин, у меня в пятницу встреча с клиентом. Ты взрослый человек, справишься.
Взрослый человек. Справишься.
Я справилась. Сама записалась на МРТ, сама сдала анализы, сама пришла к хирургу в областную клинику. Хирург — усталый мужчина лет пятидесяти с умными глазами — смотрел на снимки долго. Потом снял очки и сказал:
— Марина Сергеевна, у вас крупная опухоль в брюшной полости. Нужна операция. Чем скорее, тем лучше.
— Это... это рак?
— Пока не знаем. Гистология покажет после удаления. Но промедление опасно — размер уже критический, есть риск осложнений.
Я кивала. Я всё слышала и всё понимала. А внутри была абсолютная тишина. Как перед грозой.
Вечером дома я снова рассказала Олегу. На этот раз подробнее. С деталями. Со словом «операция».
Он помолчал. Потом спросил:
— А когда операцию делать будут?
— Нужно как можно скорее. Очередь в областной — две недели минимум.
— Ну вот, две недели. Успеем маме юбилей справить нормально.
Я не поняла сразу. Переспросила:
— Что?
— Марин, у мамы в следующую субботу юбилей. Семьдесят лет. Я уже ресторан забронировал, подарок заказал. Нельзя же всё отменять из-за...
Он не договорил. Из-за чего? Из-за меня? Из-за опухоли в моём животе?
— Олег, — сказала я медленно, — мне нужна операция.
— Ты же сама сказала — две недели очередь. Юбилей в субботу. Всё успеем.
Я ушла в спальню и закрыла дверь.
Позвонила Татьяне.
Часть третья. Татьяна
Мы дружим двадцать лет. С института. Татьяна стала школьным психологом — работает с детьми, умеет слушать, умеет молчать, умеет задавать правильные вопросы. Когда я позвонила и первые слова у меня вышли не словами, а каким-то сдавленным звуком, она сказала только:
— Марина, ты сейчас где?
— Дома.
— Собирай вещей на неделю. Я приеду через два часа.
— Тань, ты в Челябинске, это три часа езды—
— Марина. Собирай вещи.
Она приехала в половине двенадцатого ночи. Олег к тому моменту уже спал. Я вышла с сумкой, села в её машину, и мы уехали.
Я не написала записки. Не объяснила. Просто уехала.
В Челябинске Татьяна уложила меня спать, а сама, как я узнала утром, до двух ночи обзванивала знакомых врачей. У неё нашёлся знакомый хирург — Андрей Викторович, человек, которому она доверяла.
Утром она сказала:
— Андрей посмотрит тебя сегодня в час. Если всё подтвердится — операцию можно сделать завтра.
— Завтра?
— Марина, у тебя опухоль. Не надо ждать две недели.
Андрей Викторович оказался невысоким, спокойным, с очень точными движениями рук. Он изучил все мои снимки и анализы, сам провёл осмотр и сказал:
— Оперируем завтра утром. Опухоль большая, но судя по характеристикам — скорее всего, доброкачественная. Но это подтвердит только гистология. Вы готовы?
— Да, — сказала я.
И это «да» было самым лёгким словом, которое я произнесла за последние два месяца.
Часть четвёртая. Под капельницей
Операция длилась почти четыре часа.
Когда я пришла в себя, первое, что увидела — Татьяна. Она сидела рядом с кроватью и читала книгу. Услышала, что я зашевелилась, подняла голову и улыбнулась:
— Привет. Всё хорошо. Убрали полностью.
Я не сразу смогла говорить. Во рту было сухо, в теле — тяжесть, как будто меня набили ватой. Я пошевелила пальцами, убедилась, что они слушаются, и спросила:
— Олег звонил?
Татьяна помолчала секунду. Одну секунду. Но я всё поняла по этой паузе.
— Нет.
Я закрыла глаза.
Вот тогда и пришла та самая тишина. Не страшная — просто очень ясная. Как будто кто-то убрал лишний шум и оставил только суть.
Муж не звонил. Я только что пережила операцию, лежу с трубкой в вене, и мой муж не позвонил. Не написал. Ничего.
Я лежала и думала: как давно это началось? Когда он перестал быть рядом — по-настоящему рядом, не физически, а вот так, когда важно? Год назад? Три? Пять?
И понимала, что не могу вспомнить, когда было иначе.
На третий день я попросила Татьяну дать мне телефон. Открыла страницу Олега в социальных сетях.
Там были фотографии с юбилея свекрови.
Ресторан с золотыми шарами. Торт в три яруса. Олег в новом костюме — я такого не видела, значит, специально купил. Он смеялся, держал бокал, обнимал мать. На одном фото целовал её в щёку.
Подпись: «С юбилеем, мамочка! Ты лучшая!»
Триста семьдесят лайков.
Я выключила телефон и отдала его Татьяне.
— Всё нормально, — сказала я.
И это тоже было правдой. Всё было нормально. Всё стало очень ясно.
Часть пятая. Чего я не знала
Через неделю после выписки я вернулась домой.
Олег открыл дверь с таким видом, как будто я вернулась из командировки. Никакого смущения. Никаких объяснений.
— Ну как ты? — спросил он.
— Нормально. Опухоль доброкачественная, всё удалили.
— Ну и хорошо. Есть хочешь? Я макароны сварил.
Я прошла в квартиру. Огляделась. Что-то было не так. Потом поняла — исчезли некоторые вещи. Его вещи. Одежда в шкафу — половина. Бритва в ванной — нет. Его любимая кружка — нет.
— Олег, где твои вещи?
Он пожал плечами:
— Я последние дни у мамы жил. Помогал ей после юбилея разобраться, гости были, то-сё.
— Ты жил у мамы, пока я была в больнице.
— Марин, ну ты же была не одна, Татьяна с тобой была.
— Я была после операции.
— Ну и что? Серьёзного же ничего не было, всё доброкачественное.
Я посмотрела на него долго. На этого человека, с которым прожила восемнадцать лет. На этого человека, который ни разу не позвонил, пока я лежала под капельницей. Который пил шампанское на юбилее матери, пока меня резали на операционном столе.
— Олег, — сказала я спокойно, — я хочу развода.
Он удивился. По-настоящему удивился — вот что было странно. Как будто не ожидал.
— Это из-за юбилея? Марин, ну ты же понимаешь, маме семьдесят, нельзя же было—
— Нет, — перебила я. — Это не из-за юбилея. Это из-за восемнадцати лет.
Он что-то говорил ещё. Про то, что я драматизирую, про то, что все так живут, про то, что ради чего тогда вообще разводиться. Я не слушала. Я уже приняла решение — там, в больничной палате, под капельницей, глядя в потолок.
Но потом случилось кое-что, чего я не ожидала.
Позвонила свекровь.
Часть шестая. Звонок, который всё изменил
Людмила Павловна никогда не звонила мне сама. За восемнадцать лет — почти никогда. Мы существовали в состоянии вежливого нейтралитета: я уважала её как мать мужа, она терпела меня как жену сына. Тепла между нами не было, но и открытой войны тоже.
Поэтому когда на экране телефона появилось её имя, я растерялась.
— Марина, — сказала она без предисловий, — я слышала, что ты собираешься разводиться.
— Да.
— Я хочу поговорить. Можешь приехать?
Я приехала. Не знаю почему — может, просто любопытство. Может, хотела сказать ей в лицо всё, что думала.
Людмила Павловна открыла дверь, и я увидела, что она... другая. Не та торжественная именинница с фотографий. Усталая женщина с тёмными кругами под глазами.
Она провела меня на кухню, поставила чайник и сказала, не глядя на меня:
— Я знаю, что Олег не приехал к тебе в больницу.
— Да.
— Я узнала только на третий день. Он мне не говорил, куда ты уехала. Сказал, что ты у подруги отдыхаешь.
Я молчала.
— Я хочу, чтобы ты знала, — она наконец подняла на меня глаза, и в них было что-то, чего я не видела раньше: стыд. — Я не знала. Если бы знала — я бы сама к тебе приехала. И юбилей бы отложила. Или вовсе отменила.
— Людмила Павловна...
— Подожди. — Она сделала знак рукой. — Я всю жизнь защищала Олега. Перед всеми. Может, слишком защищала. Может, поэтому он такой. Я не знаю. Но то, что он сделал — это неправильно. И я хочу, чтобы ты это знала от меня.
Мы сидели в тишине. За окном шумел город.
— Почему вы мне это говорите? — спросила я наконец.
Она долго молчала. Потом сказала тихо:
— Потому что у меня тоже была операция. Двадцать лет назад. И муж тоже не приехал. Я тогда простила. Осталась. — Она посмотрела в окно. — Не надо было.
Я не знала, что ответить.
Я уходила от неё с каким-то странным, тяжёлым чувством. Не злостью. Не жалостью. Чем-то средним — как будто увидела конец длинной нити и наконец поняла, откуда она тянется.
Часть седьмая. Развод
Развод оформили за два месяца. Олег не сопротивлялся — я думаю, в какой-то момент он тоже понял, что мы оба устали. Квартира была моя — досталась от родителей. Делить особо было нечего.
Он уехал к матери. Мы не скандалили. Всё прошло тихо — так же тихо, как я всё поняла под капельницей.
Подруги спрашивали: «Как ты?» Ждали слёз, ждали срыва.
Я говорила честно: нормально. По-настоящему нормально.
Было одиноко — да. Были ночи, когда я лежала и думала: восемнадцать лет, куда они делись? Было странное ощущение пустоты — не от потери любви, а от осознания, что любви, возможно, давно уже не было. Что я жила по привычке. По инерции. По сценарию «так надо».
Но с каждым утром что-то менялось. Появлялось что-то, чего я давно не чувствовала.
Лёгкость.
Я просыпалась и первая мысль была не «что ему приготовить» и не «не забыть купить то, что он просил». Первая мысль была моей.
Я записалась на регулярные обследования. Изменила питание. Начала ходить на прогулки вечером — просто так, без цели, просто дышать. В бухгалтерской фирме меня повысили — оказалось, что когда не тратишь энергию на обслуживание чужого равнодушия, её остаётся на удивление много.
Эпилог. Выставка
В октябре Татьяна позвала меня на художественную выставку. Молодой екатеринбургский художник, абстракция, «тебе понравится, там есть на что смотреть».
Я почти не пошла. Устала после работы, хотелось домой, в тишину. Но Татьяна сказала «я уже купила билеты», и я надела нормальное пальто и поехала.
Выставка оказалась небольшой, но какой-то очень живой. Картины были странные — яркие, беспокойные, с каким-то внутренним движением. Я стояла перед одной — красно-синяя, будто разрыв — и думала о чём-то своём.
— Вы видите в ней тревогу или движение?
Я обернулась. Рядом стоял мужчина — примерно моего возраста, в очках, с тихим голосом.
— Что?
— Большинство людей говорят, что это тревога. Но мне кажется, это про выбор. Красный и синий не воюют — они решают, куда идти.
Я посмотрела на картину снова.
— Наверное, вы правы, — сказала я.
Его звали Артём. Он оказался врачом-рентгенологом — человеком, который всю жизнь смотрит сквозь поверхности и ищет суть. Мы проговорили весь вечер — о картинах, о работе, о городе. Без попыток произвести впечатление. Без той напряжённой игры, которая бывает между незнакомыми людьми.
Просто разговор. Лёгкий, как первый снег.
Прощаясь, он спросил:
— Можно, я вас как-нибудь приглашу на кофе?
— Можно, — сказала я.
И улыбнулась. По-настоящему — не вежливо, не автоматически. По-настоящему.
Я не знаю, что будет дальше. Может, ничего особенного. Может, что-то хорошее. Но я знаю одно: я больше никогда не буду лежать под капельницей в одиночестве и ждать звонка от человека, которому всё равно.
Не потому что я стала жёсткой или недоверчивой.
А потому что я наконец поняла, что моя жизнь, моё здоровье и моё спокойствие — это не то, чем можно пренебречь. Ни ради юбилея. Ни ради инерции. Ни ради страха остаться одной.
Одна — это не страшно.
Страшно — быть рядом с человеком и чувствовать себя одной.
Вот это я поняла под капельницей. И это знание уже никуда не денется.