Сообщение пришло в 11:47, прямо посреди совещания.
Я сидела в переговорке, смотрела на экран ноутбука, делала вид, что слушаю про KPI и конверсию, а телефон завибрировал в кармане пиджака. Я покосилась на экран — мама. В рабочее время мама никогда не звонит. Никогда.
Я вышла в коридор.
— Алина, дед умер. Сегодня утром. Сердце.
Я стояла у окна на четвёртом этаже, смотрела на казанские крыши и не чувствовала ничего. Потом почувствовала всё сразу.
Деду было восемьдесят один год. Егор Васильевич Громов — человек, который учил меня сажать вишню, читать по звёздам и никогда не плакать при посторонних. Последнее я нарушила прямо там, у окна, при уборщице тёте Зине, которая деликатно сделала вид, что не замечает.
Я прилетела в посёлок через три часа.
Дом стоял как всегда — немного покосившийся, но крепкий, с резными наличниками и старой яблоней у калитки. И вишнёвый сад. Двадцать семь деревьев, которые дед сажал сам, одно за другим, в год моего рождения.
— Он говорил о тебе в последние дни, — сказала мама на кухне, разливая чай. — Просил передать, что дом — твой. Специально всё оформил.
Я тогда не понимала, что это значит. Скоро узнала.
Роман воспринял новость о наследстве так, будто ему сообщили о выигрыше в лотерею.
— Отлично! — сказал он, не отрываясь от телефона. — Можно летом выезжать, шашлыки, свежий воздух. Надо только ремонт нормальный сделать.
— Там и так всё нормально, — сказала я.
— Ну, освежить хотя бы. Стены перекрасить, мебель поменять.
Я не стала спорить. Думала — пусть, свежая краска не страшно. Я не знала, что это только начало.
Через две недели Роман сказал, что хочет показать дом маме. Тамара Сергеевна — человек с мнением. Это я усвоила ещё на втором году брака. Мнение у неё было по любому поводу: как варить борщ, как воспитывать детей (детей у нас тогда ещё не было, но это не мешало), как обустроить квартиру. Я научилась пропускать это мимо ушей.
Но то, что случилось в дедовом доме — это было другое.
Тамара Сергеевна вошла в дом и первым делом огляделась так, как смотрят на квартиру перед покупкой. С прищуром. С оценкой.
— М-м-м, — сказала она. — Запах старый. Проветривать надо регулярно. И обои эти — ужасные, в цветочек, как в советской больнице.
— Дед сам клеил, — сказала я.
— Ну вот именно. — Она прошла в зал, постучала по стене. — Тут можно снести перегородку, получится большая гостиная. Роман, смотри, удобно будет, когда все соберутся.
— Когда кто соберётся? — спросила я.
Тамара Сергеевна посмотрела на меня с лёгким удивлением, как смотрят на человека, который задаёт странные вопросы.
— Ну, семья. Мы с папой летом, Ирочка с детьми, Вася с женой. Дача всем нужна, Алиночка. У нас, слава богу, теперь есть.
Я посмотрела на Романа. Он смотрел в окно.
— Это не дача, — сказала я спокойно. — Это дом моего деда, который он оставил мне.
— Ну да, да, конечно. — Она уже шла на кухню. — Только смотри, плита старая, надо менять. И шкафы эти — выбросить и поставить нормальный гарнитур...
Я стояла в прихожей и понимала, что что-то пошло не так. Но ещё не понимала — насколько.
Потом начались визиты.
Сначала приехала Ирочка — сестра Романа — с мужем и двумя детьми. Они ходили по комнатам, дети бегали по саду, муж Ирочки достал рулетку и начал что-то измерять.
— Что ты делаешь? — спросила я.
— Да я прикидываю, — сказал он добродушно. — Если вот тут сделать веранду, а там бассейн небольшой — было бы шикарно. Роман говорил, вы планируете облагородить.
— Роман что говорил? — переспросила я.
Роман в этот момент пил чай с сестрой на кухне.
Потом приехал дядя Вася с женой. Потом — двоюродные братья Романа, которых я видела три раза в жизни. Все они ходили, смотрели, обсуждали. Говорили «мы», «нам», «у нас». Дом в их разговорах уже стал общим — без всякого решения, без вопроса, без моего слова.
Самое страшное случилось в один из выходных, когда я вышла в сад.
Тамара Сергеевна стояла с братом Романа у вишнёвых деревьев. Я остановилась за углом.
— Вот этот сад — убрать, — говорила она деловито. — Вишня — морока одна, урожай собирай, варенье вари. Лучше газон положить нормальный, зону барбекю сделать, беседку. Вот тут, где эти деревья, — она махнула рукой, — мангальная зона встанет как раз.
— Согласен, — сказал брат. — Алина в итоге согласится, куда денется. Она всегда уступает.
Я стояла и не дышала.
Она всегда уступает.
Двадцать семь вишнёвых деревьев, которые дед сажал своими руками. Мангальная зона.
Я зашла в дом, поднялась на чердак — туда, где дед хранил книги и где пахло деревом и временем — и просидела там час. Когда спустилась, я уже знала, что делать.
На следующий день я взяла отгул на работе.
Утром вызвала мастера — поменяла все замки. Входная дверь, калитка, ворота. Новые ключи — два комплекта, оба у меня.
Днём приехали установщики камер видеонаблюдения. Четыре точки: ворота, крыльцо, сад, задний двор.
Вечером я написала Роману: «Дом закрыт на ремонт. Посещения — только со мной и по договорённости».
Телефон разорвался через двадцать минут.
— Ты что вообще сделала?! — Роман кричал так, что я отодвинула трубку от уха. — Мама звонит, говорит, ключ не подходит! Ты поменяла замки?!
— Да.
— Почему не предупредила?!
— А ты предупредил меня, когда пообещал всей своей семье дачу?
Молчание.
— Это не то, что ты думаешь, — сказал он тише.
— Роман. Я слышала разговор. Про мангальную зону на месте сада. Про то, что я «всегда уступаю».
Долгое молчание.
— Приедь домой, поговорим.
— Я дома, — сказала я. — В своём доме.
Он приехал на следующий день.
Я не кричала. Я включила ноутбук и показала ему переписку, которую случайно нашла — Тамара Сергеевна добавила меня в семейный чат, не подумав, что я там есть. Там было всё: распределение комнат, смета на ремонт, план перепланировки, обсуждение «когда Алина наконец успокоится».
Роман читал молча. Я видела, как меняется его лицо.
— Это... — начал он.
— Это твоя семья планировала мой дом без меня, — сказала я. — Дом, который мне оставил дед. Дом, где я провела всё детство. Дом, в саду которого я пряталась, когда мне было плохо. И ты это видел и молчал.
— Я не думал, что зайдёт так далеко.
— Роман. Они обсуждали, когда я «наконец» уступлю. Ты слышишь? Не «если» — «когда».
Он встал, подошёл к окну, долго смотрел на сад.
— Что ты хочешь? — спросил наконец.
— Я хочу, чтобы ты понял одну вещь. — Я говорила ровно, без слёз, хотя внутри всё дрожало. — Этот дом — мой. Не наш с твоей семьёй. Не общая дача. Мой. Дед выбрал меня — не случайно. И я не предам его доверие ради того, чтобы никому не было неудобно.
Роман повернулся.
— Ты права, — сказал он тихо. — Я облажался. Я должен был остановить это раньше.
Это было неожиданно. Я, признаться, готовилась к другому.
Скандал в семье Романа был грандиозный.
Тамара Сергеевна позвонила мне сама — голос ледяной:
— Алина, ты понимаешь, что поставила себя против всей семьи?
— Тамара Сергеевна, — ответила я так же спокойно, — я поставила себя за свой дом. Это разные вещи.
— Ты эгоистка.
— Возможно. Но эгоистка с ключами.
Она бросила трубку.
Ирочка написала длинное сообщение о том, что я «разрушаю семью» и что «так приличные люди не делают». Я прочитала и не ответила. Двоюродные братья Романа обижались молча, что было даже приятнее.
Роман в эти дни был на моей стороне — впервые по-настоящему. Он позвонил матери и сказал то, что должен был сказать давно:
— Мама, дом — Алинин. Не обсуждается. Хотите сохранить отношения — примите это.
Я не слышала разговора — он мне потом пересказал. Но когда он пришёл домой и я увидела его лицо — усталое, но спокойное — я поняла: что-то изменилось. По-настоящему.
Прошло три месяца.
Накал спал. Не потому что все вдруг стали добрыми, а потому что поняли: эта битва проиграна. Замки не поменяются, камеры не уберутся, сад не вырубят.
Я передала Роману ключ — один комплект, его личный. Без условий, просто потому что он муж и потому что заслужил.
Летом мы приехали в дом вдвоём — первый раз за всё это время. Без родственников, без споров. Он помог мне убрать в саду, собрал первую вишню, попробовал прямо с ветки и засмеялся — по-настоящему, как давно не смеялся.
— Слушай, это же вкусно, — сказал он удивлённо.
— Дед знал, что сажал.
Роман помолчал, посмотрел на деревья.
— Прости меня. Я должен был раньше.
— Уже, — сказала я.
В сентябре я сама позвонила Тамаре Сергеевне.
— Роман хочет отметить день рождения в доме. Если хотите приехать — будем рады.
Долгая пауза.
— Приедем, — сказала она наконец. Голос — другой. Не ледяной.
День рождения прошёл тихо. Шашлыки, самовар, вишнёвый пирог из прошлогоднего варенья. Никто не говорил о перестройке. Никто не доставал рулетку.
В конце вечера Тамара Сергеевна подошла ко мне — я стояла у сада с кружкой чая.
— Алина, — сказала она, — я была неправа. Не подумала о твоих чувствах к этому месту.
Я посмотрела на неё. Пожилая женщина, которая привыкла, что мир устроен по её правилам. Которой, наверное, тоже непросто было это произнести.
— Спасибо, — сказала я. — Правда.
Мы помолчали рядом, глядя на вишнёвые деревья в сумерках.
Через год у нас с Романом родилась дочь.
Мы назвали её Верой.
Первым летом я привезла её в дом — маленькую, смешную, с удивлёнными глазами. Положила под вишнёвым деревом на одеяло и смотрела, как солнечные пятна играют у неё на лице через листву.
Дед сажал эти деревья в год моего рождения.
Теперь они будут расти и в год её рождения.
Я думала о нём — о том, как он выбирал именно меня. Как, наверное, знал, что я сумею сохранить. Что не уступлю.
Иногда нужно сменить замки, чтобы сохранить то, что важно. Иногда нужно стать неудобной, жёсткой, «эгоисткой с ключами» — чтобы не предать тех, кто доверился тебе.
Вишнёвый сад шумел.
Вера спала на одеяле.
А я сидела на крыльце, которое дед чинил своими руками, и понимала: некоторые вещи стоит защищать. До конца. Без оправданий.
Потому что однажды твоя дочь будет сидеть здесь же — и это будет её место тоже.
Конец.