Коробка с часами чуть не выскользнула из рук — ладони вспотели. Денис перехватил её покрепче и выдохнул. Два месяца на макаронах и растворимой лапше. Два месяца без кофе в автомате на работе. Двенадцать тысяч — почти четверть его первой нормальной зарплаты.
Из комнаты доносился гул голосов. Мать накрывала стол для гостей, звенела посудой. Денис стоял в коридоре и беззвучно шевелил губами: «С днём рождения, Виктор Палыч». Не «папа». За тринадцать лет так и не смог.
— Денис, иди уже, все собрались, — позвала мать.
За столом сидели четверо — друзья отчима с гаражного кооператива. Виктор во главе, как полагается имениннику, в новой рубашке, которую мать гладила с утра. На столе — оливье в хрустальной салатнице, селёдка под шубой, бутылка «Столичной».
— Виктор Палыч, с днём рождения. — Денис протянул коробку. — Это вам.
Виктор взял, повертел, открыл. Часы блеснули в свете люстры — не китайский ширпотреб, а нормальная марка, с гарантией в два года.
— Ну, спасибо. — Виктор покрутил браслет, примерил на запястье. — Хоть что-то от тебя. А то столько лет мой хлеб ел — пора бы и возвращать.
Кто-то из гостей хмыкнул. Серёга — тот, что слева — потянулся за салатом, будто ничего не произошло. Мать уставилась в тарелку, вилка замерла в пальцах.
Денис почувствовал, как перехватило горло. Не от обиды — от злости. Тринадцать лет одно и то же. «Я вас кормлю», «на мои деньги живёте», «будь благодарен». Заезженная пластинка с царапиной, которая каждый раз застревает на том же месте.
— Лен, подлей гостям, чего застыла, — скомандовал Виктор жене, даже не глядя на пасынка.
Денис молча встал. В коридоре натянул куртку, взял ключи от машины. Руки не дрожали — просто всё внутри будто залили цементом.
— Дениска, подожди. — Мать выскочила следом, вытирая руки о фартук. — Он не со зла, ты же знаешь. Он так воспитан, у них в семье все такие.
— Мам, мне двадцать пять. Я тринадцать лет слышу, что я нахлебник. При чужих людях. Хватит.
— Ну куда ты поедешь, праздник же…
— К себе. Позвоню завтра.
Елена стояла в дверях и смотрела, как сын спускается по лестнице. Хотела крикнуть что-то — но что тут крикнешь? Вернулась к столу, где Виктор уже рассказывал про домкрат, который присмотрел на строительном рынке. Гости кивали, подливали себе водку. Праздник продолжался.
Виктор появился в жизни Дениса, когда тому было двенадцать. Отец ушёл к другой женщине за три года до этого. Алименты платил через раз, потом и вовсе пропал — уехал куда-то в Краснодарский край, там и осел. Ни звонка, ни открытки на день рождения. Мать работала продавцом в хозяйственном, тянула сына одна.
Виктора она встретила на юбилее у подруги. Слесарь шестого разряда, руки золотые, всегда при деньгах. Не пил запоями, не гулял, зарплату нёс домой. По меркам их района — завидный жених. Мать рядом с ним расцвела, перестала считать копейки до получки, даже шубу себе справила — мутоновую, но всё равно шубу.
Только вот с пасынком у Виктора не сложилось.
— Я в его годы уже на заводе вкалывал, а этот за компьютером сидит, — говорил он матери, когда думал, что Денис не слышит. Но Денис слышал. Стены в хрущёвке тонкие.
— Он учится хорошо, в институт поступит.
— Поступит — на мои деньги. А потом что? Опять на моей шее сидеть будет?
Мать пыталась сгладить углы. Денис старался не лезть отчиму на глаза. Виктор терпел чужого ребёнка в своём доме — именно так он это и называл: «чужой ребёнок».
Институт Денис закончил. Три года перебивался подработками — то курьером, то на складе, то сайты знакомым за копейки верстал. Пока не устроился в нормальную контору системным администратором. Первая зарплата — пятьдесят тысяч. Для парня без опыта в их городе — очень даже.
И вот теперь эти часы. Два месяца экономии. Двенадцать тысяч.
«Столько лет мой хлеб ел».
После того дня рождения Денис перестал приезжать. Звонил матери раз в неделю, по воскресеньям, слушал пересказы про работу, про соседей, про то, что Виктор опять потянул спину на даче. Про отчима не спрашивал. Мать сама не заговаривала.
— Может, приедешь на майские? — спросила она как-то. — Пирожков напеку, с капустой, как ты любишь.
— Занят, мам. На работе завал.
— Ты на него не сердись. Он потом жалел, я видела.
— Ага. Только ни разу не позвонил.
Мать замолчала. Что тут скажешь.
Прошло полгода. Денис обустроился на работе, снял комнату поближе к офису, начал откладывать на машину. Без тяжёлого присутствия отчима за спиной дышалось легче.
А потом позвонила мать. Не как обычно, в воскресенье вечером, а в среду, в восемь утра.
— Дениска… — Голос был такой, что Денис сразу понял: случилось.
— Мам, ты чего?
— У Виктора сахар нашли. Высокий. Очень высокий.
— В смысле — диабет?
— Да. Второго типа. Ему теперь уколы, лекарства постоянно. А они дорогие, Денис.
Он молчал. В трубке шуршало, мать дышала неровно.
— Я не прошу ничего, — торопливо добавила она. — Просто сказать хотела. Он на пенсию вышел в том году, сам знаешь, какая она. Я работаю, но на лекарства уходит почти всё.
— Сколько стоят?
— Восемь тысяч в месяц. Это если без осложнений.
— Друзья его где? Эти, с гаражей?
— Какие друзья, Дениска… Как узнали, что Витя больше не выпивает и на рыбалку не ездит — так и пропали. Серёга один раз заходил, банку огурцов принёс. Больше никто.
Денис потёр переносицу. Восемь тысяч в месяц — не смертельно для его зарплаты. Но это же Виктор. Тот самый Виктор, который тринадцать лет считал каждый кусок хлеба, съеденный за его столом.
— Я подумаю, — сказал он и положил трубку.
Думал два дня. Вспоминал всё: как Виктор орал на него за двойку по физкультуре, как не пустил на выпускной — «нечего деньги на ерунду тратить», как при гостях каждый раз, каждый чёртов раз повторял: «Это не твой дом. Мой дом. Я за него плачу».
А потом вспомнил другое.
Ему тринадцать лет, седьмой класс. Упал с велосипеда, погнул раму так, что переднее колесо не крутится. Стоял во дворе, чуть не плакал — велик был единственной радостью того лета. Виктор вышел покурить, увидел, ничего не сказал. Забрал велосипед в гараж и три часа возился с рамой, пока не выправил. Молча. Без нотаций. Без «я же говорил, аккуратнее надо».
И ещё. Школьная поездка в Москву, девятый класс. Мать сказала — денег нет, бюджет не позволяет. А вечером Виктор сунул ему мятые купюры: «На, съезди. Только матери не говори, расстроится».
Редкие моменты. Очень редкие. Но были.
В пятницу Денис поехал в аптеку. Инсулиновые шприцы, тест-полоски, метформин, ещё какие-то таблетки по рецепту — вышло девять с половиной тысяч. Сел в машину и поехал к матери.
Она открыла дверь и заплакала прямо на пороге.
— Тихо, мам. Виктор Палыч где?
— В комнате. Плохо себя чувствует последние дни.
— Вот. — Денис протянул ей пакет. — Тут на месяц. Через месяц ещё привезу.
— Дениска…
— Не надо, мам. Просто возьми.
Он развернулся и ушёл, не заходя в квартиру. Виктора не видел. И не хотел.
Так и повелось. Раз в месяц Денис приезжал, отдавал матери пакет с лекарствами, перекидывался парой слов — и уезжал. Первые три раза Виктор вообще не показывался. Сидел в комнате, делал вид, что спит.
— Зашёл бы, — говорила мать. — Поговорили бы.
— О чём, мам? Он мне тринадцать лет объяснял, что я ему никто. Вот я и веду себя как никто. Помогаю и ухожу.
— Он изменился. Болезнь, она знаешь…
— Знаю.
На четвёртый раз Денис привёз лекарства и задержался на кухне — мать уговорила выпить чаю. Сидел, размешивал сахар, смотрел на знакомые стены, на холодильник с магнитиками, которые сам когда-то привозил из поездок. Анапа-2015. Казань-2017. Калининград — это уже с первой зарплаты, сам себе подарок.
Дверь в комнату скрипнула.
Виктор вышел — похудевший, в старом спортивном костюме, тапочки шаркали по полу. Сел за стол напротив. Молчал.
Денис тоже молчал. Мать переводила взгляд с одного на другого.
— Лен, выйди, — сказал вдруг Виктор.
Мать вышла, прикрыла дверь.
Тишина. Холодильник гудел. За окном проехала машина.
— Спасибо за лекарства, — сказал Виктор, не поднимая глаз.
— Не за что.
Снова тишина.
— Я знаю, что ты обо мне думаешь. — Голос тихий, совсем не тот, которым он командовал тринадцать лет. — Правильно думаешь.
Денис не ответил. Ждал.
— Я не умею по-другому. Меня отец так учил. И деда так. Кто кормит — тот главный. Кто главный — тот прав. Дурацкая система. Я теперь понимаю.
— Понимаете, значит.
— Понимаю. Поздно, но понимаю.
Виктор поднял глаза. Денис увидел в них что-то новое. Не привычную властность, не раздражение — растерянность. Как у человека, который всю жизнь шёл по одной дороге, а она вдруг кончилась.
— Можешь больше не приезжать. Я пойму.
— Буду приезжать.
— Почему?
Денис помолчал. За окном снова проехала машина, хлопнула дверь в подъезде.
— Потому что вы чинили мне велосипед. И дали денег на Москву.
Виктор моргнул. Явно не ожидал, что пасынок помнит.
— Это мелочи.
— Для вас — мелочи. Для меня — нет.
На пятый раз Денис приехал как обычно, с пакетом из аптеки. Разулся в коридоре, прошёл на кухню.
Виктор уже сидел за столом. Перед ним — две тарелки. Борщ, сметана, хлеб нарезан.
— Садись, мать наварила, — сказал он, пододвигая тарелку к Денису.
Денис посмотрел на тарелку. Потом на Виктора.
Это был первый раз за тринадцать лет, когда отчим поставил перед ним еду своими руками. Не мать подала, не сам себе Денис положил — Виктор.
— Спасибо, — сказал Денис и сел.
Ели молча. Мать заглянула на кухню, увидела их за столом — и тихонько ушла.
— Нормальный борщ, — сказал Денис.
— Мать старалась.
— Передам ей.
Виктор кивнул. Встал, убрал тарелки в раковину. Открыл воду, начал мыть. Тоже впервые — раньше посуда была «женским делом».
Прошло ещё два месяца. Денис приезжал регулярно, уже не только с лекарствами. Привозил продукты, помогал матери таскать сумки с рынка. С Виктором разговаривал мало, но молчание стало другим — не колючим, а просто тихим.
Однажды зашёл в комнату отчима — мать попросила отнести грелку для ног. Виктор лежал на диване, смотрел телевизор, шло что-то про рыбалку.
— Вот, мать передала.
— На тумбочку положи.
Денис положил грелку — и замер.
На тумбочке, рядом с очками и упаковкой таблеток, лежали часы. Те самые. Браслет потёртый — значит, носил. Не в ящик убрал, а носил.
— Хорошие часы, — сказал Виктор, не отрываясь от экрана. — Не отстают.
Денис хотел что-то ответить, но в горле застряло. Кивнул и вышел.
На кухне мать вытирала посуду.
— Он их каждый день носит, — сказала она тихо. — Сначала в ящик положил, а потом достал. Говорит — удобные.
— Угу.
— Ты на него больше не сердишься?
Денис задумался.
— Сержусь, мам. Но уже не так сильно.
— Он тебя любит. По-своему, криво, но любит.
— Может быть.
— Не «может быть». Точно. Я вижу.
Денис не стал спорить. Надел куртку, поцеловал мать в щёку.
— В воскресенье приеду.
— Приезжай.
В машине он сидел минут пять, не заводя мотор. Смотрел на окна третьего этажа — там горел свет, двигалась тень за занавеской.
Тринадцать лет унижений. И часы на тумбочке. Тарелка борща, поставленная чужими руками. Посуда, вымытая без просьб.
Мать права: Виктор любит. По-своему. Криво. Через «мой хлеб» и «будь благодарен». Единственный способ, который знает.
И Денис тоже — по-своему. Через девять тысяч в месяц и молчание за столом.
Может, когда-нибудь они научатся разговаривать нормально. А может, и нет. Не страшно. Главное — часы на тумбочке. Идут. Не отстают.
Денис завёл мотор и выехал со двора. До съёмной комнаты — сорок минут. Достаточно, чтобы подумать, что привезти в следующий раз. Лекарства — само собой. И что-нибудь для Виктора. Не дорогое. Простое.
Тёплые носки, например. Отчим всегда жаловался, что ноги мёрзнут.