— Вот у людей счастье. А моему Лёше, видно, не судьба. Бесплодная попалась, что ж теперь.
Валентина Николаевна произнесла это не Даше в лицо — как бы между прочим, покачивая на руках чужого младенца. Двоюродная сестра Лёши, Наташа, принесла показать новорождённого.
Даша почувствовала, как лицо становится горячим, а руки — ледяными. Четыре года. Четыре года она это слышала в разных вариациях, но никогда — при всей родне, при двоюродных сёстрах, при дядьях, которых видела второй раз в жизни.
Стол замер. Кто-то положил вилку. Наташа быстро забрала ребёнка у тёти и вышла в комнату, бормоча что-то про кормление.
Лёша поставил стакан на стол. Не хлопнул — именно поставил, медленно и аккуратно.
— Мам. Хватит. Мы уходим.
— А что я не так сказала? — Валентина Николаевна развела руками. — Все думают, я одна говорю.
Никто за столом не поддержал, но никто и не возразил. Дядя Гена уткнулся в тарелку. Тётя Зина вдруг начала очень внимательно изучать рисунок на скатерти.
— Даш, одевайся, — Лёша уже стоял у вешалки.
Даша положила ложку. Встала. Не сказала ни слова — а что тут скажешь? Четыре года слов на эту тему выжгли из неё способность реагировать. Сначала плакала, потом кричала, потом пыталась объяснять. Теперь просто надела куртку и вышла.
В машине молчали до самого дома. Лёша вцепился в руль, желваки ходили. Даша смотрела на дорогу и думала, что оливье был пересолен. Почему-то именно это засело в голове — пересоленный оливье и фраза про бесплодную.
Четыре года назад они ещё верили, что всё получится само. Молодые, здоровые, почему бы нет. Первый год — ожидание. Второй — обследования. Третий — первое ЭКО. Четвёртый — второе, третье, четвёртое.
Валентина Николаевна включилась сразу, как узнала про проблемы.
— Лёшенька, может, врачи ошибаются? Может, она просто не хочет? Сейчас молодые такие, карьера важнее.
— Мам, какая карьера, она воспитателем в детском саду работает, — объяснял Лёша.
— Ну вот видишь, с чужими детьми возится, а своих рожать не хочет.
Это было два года назад. С тех пор Валентина Николаевна звонила каждую неделю. Сначала интересовалась здоровьем, потом переходила к главному.
— Лёш, я тебе мать, я тебе плохого не пожелаю. Ты молодой мужчина, тебе тридцать два года. А ей уже тридцать. Сколько можно ждать? У Сергея Петровича сын развёлся, так через год уже двойню нянчит. Жена попалась нормальная.
— Мам, прекрати.
— Я не прекращу. Это моё право, я внуков хочу. Пока живая.
Даша слышала эти разговоры, потому что Лёша ставил телефон на громкую связь. Не специально — просто привык, чтобы руки были свободны. И каждый раз она видела, как он морщится, как пытается перевести тему, как кладёт трубку раньше времени.
— Прости, — говорил он потом. — Я с ней поговорю.
Он говорил. Валентина Николаевна кивала, соглашалась, а через неделю всё начиналось заново.
После Пасхи прошло три дня. Лёша достал телефон и набрал мать.
— Мам, пока не извинишься — я не приеду.
Даша слышала, как на том конце провода раздался возмущённый голос.
— Не перед Дашей, — продолжил Лёша. — Передо мной. Потому что это ты меня предала, не её. Ты при всей родне сказала, что мне не повезло с женой. Это я выбрал Дашу. Ты сказала, что мой выбор — ошибка. Вот за это и извиняйся.
Он положил трубку.
Даша стояла в дверях кухни и не знала, что сказать. За четыре года Лёша ни разу не говорил с матерью так. Он защищал, объяснял, просил, но никогда не ставил ультиматумов.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально, — Лёша потёр переносицу. — Давно надо было.
Валентина Николаевна не позвонила ни через неделю, ни через месяц. Лёша тоже не звонил. Даша не вмешивалась — это было между ними, между матерью и сыном, её мнение тут ничего не весило.
На работе коллеги замечали, что она похудела.
— Дашка, ты ешь вообще? — спрашивала Марина Сергеевна, которая работала в саду уже двадцать лет и знала всё про всех.
— Ем.
— Не похоже. Мужик обижает?
— Нет, что вы.
Марина Сергеевна качала головой и подкладывала ей то печенье, то конфеты из своих запасов.
Через два месяца молчания Даша случайно встретила свекровь в магазине. Буквально нос к носу столкнулись у молочного отдела.
Валентина Николаевна стояла с пакетом кефира в руках и смотрела на невестку так, будто увидела привидение.
— Здравствуйте, — сказала Даша.
Свекровь кивнула, развернулась и ушла в другой отдел.
Даша купила молоко, хлеб, яйца. Руки тряслись, когда расплачивалась на кассе. Не от страха — от какой-то тупой обиды. Даже поздороваться нормально не смогла. Развернулась и ушла, будто Даша заразная.
Дома она ничего не сказала Лёше. Зачем?
Пятая попытка ЭКО была в феврале. Даша уже не верила, просто делала по инерции. Врач сказала — последняя, дальше уже нет смысла, организм измотан.
Лёша сидел под кабинетом и ждал результатов анализа. Даша вышла с бумажкой в руках.
— Ну? — он вскочил.
Даша протянула ему листок. ХГЧ положительный.
Лёша смотрел на цифры и, кажется, не понимал.
— Это значит?
— Это значит, что пока всё нормально. Но рано радоваться. Ещё многое может случиться.
Радоваться они и не стали. Первый триместр прошёл на нервах, каждый день как по минному полю. Даша взяла больничный, потом отпуск, потом её положили на сохранение.
В больнице было скучно и страшно. Скучно — потому что делать нечего, только лежать. Страшно — потому что в соседней палате каждую неделю кто-то плакал, и не от радости.
Лёша приезжал каждый вечер после работы. Приносил фрукты, книжки, заряженный планшет с сериалами.
— Мать знает? — спросила Даша на третьей неделе.
— Нет ещё.
— Скажи.
— Зачем?
— Потому что это её внук. Или внучка. Она имеет право знать.
Лёша долго молчал. Потом достал телефон и вышел в коридор. Через пять минут вернулся.
— Сказал.
— И что она?
— Заплакала. И положила трубку.
Через неделю Даша проснулась от того, что медсестра Люда заглянула в палату.
— Синицына, там ваша свекровь пришла. Уже второй час сидит в коридоре.
— Как — пришла?
— Ну вот так. Сидит с пакетом яблок. Говорит, к сыну приехала, передать яблоки. Только сына-то нет.
Даша накинула халат и вышла в коридор.
Валентина Николаевна сидела на банкетке у стены. Маленькая какая-то стала за эти полгода, что не виделись. Или всегда была такая, просто раньше Даша не замечала за всей этой агрессией.
— Здравствуйте, — сказала Даша.
Свекровь подняла голову. Глаза красные, веки припухшие.
— Я не знаю, что сказать, — голос у неё был хриплый, будто долго молчала.
— Тогда не говорите, — Даша протянула руку. — Яблоки давайте.
Валентина Николаевна отдала пакет. Там были яблоки — красные, крупные, домашние. Свекровь всегда на даче сорт «мельба» выращивала, хвалилась ими.
— Спасибо, — Даша развернулась, чтобы уйти.
— Даша.
Она остановилась.
— Лёша на меня сильно обиделся?
Даша помолчала.
— Это вы у него спросите. Не у меня.
И ушла в палату.
Врачи говорили — девочка. Даша боялась называть её, боялась покупать вещи, боялась даже думать об имени. Слишком долго шли к этому, слишком много раз надежда обрывалась.
Лёша принёс из дома старый альбом с его детскими фотографиями.
— Смотри, какой я был лопоухий, — он листал страницы. — Вот тут мне три года. Вот тут — первый класс.
— А это кто с тобой?
— Мать. На Новый год в детском саду. Она мне костюм зайца сама шила, представляешь? Всю ночь сидела. Утюгом уши себе прижгла, до сих пор шрам на руке.
Даша смотрела на молодую Валентину Николаевну — круглолицую, улыбающуюся, с высокой причёской. Совсем другой человек.
— Она хорошая была, — вдруг сказал Лёша. — Раньше. Пока отец не ушёл. После этого как подменили. Всё контролировала, всего боялась. Я для неё единственное, что осталось. Понимаешь?
— Понимаю. Но это не оправдание.
— Не оправдание, — согласился Лёша. — Объяснение.
Роды были сложными — экстренное кесарево, реанимация, капельницы. Даша пришла в себя только на следующий день.
— Всё хорошо, — сказала врач. — Девочка здоровая, два восемьсот. Маленькая, но крепкая.
Дочку принесли на второй день. Даша смотрела на красное сморщенное личико и не верила. Вот она. Живая. Настоящая.
Лёша приехал с огромным букетом и плюшевым медведем размером с табуретку.
— Это уже перебор, — сказала Даша. — Куда я это дену в палате?
— Пусть стоит. Как знак, что мы справились.
Он сел на край кровати и долго смотрел на дочку.
— Мать хочет приехать, — сказал наконец.
— Пусть приезжает.
— Ты уверена?
— Это её внучка. Пусть.
Валентина Николаевна приехала на третий день. Постучала в палату, вошла, остановилась у порога.
— Можно?
Даша кивнула.
Свекровь подошла к кроватке. Долго смотрела. Потом осторожно, будто боялась сломать, взяла внучку на руки.
И замерла.
Стояла у окна, покачивала, молчала. Даша видела, как у неё трясутся плечи. Как она прижимает ребёнка к себе, будто сейчас отнимут.
Прошло пять минут, десять. Валентина Николаевна всё стояла и не могла отпустить.
— Положите её, — сказала наконец Даша. — Руки устанут.
Свекровь положила девочку в кроватку. Повернулась. Лицо мокрое, глаза припухшие.
— Я пойду, — голос совсем чужой. — Вещи там принесла. Лёша заберёт.
И вышла.
Лёша привёз вещи вечером. Два больших пакета — распашонки, чепчики, ползунки. Всё новое, с бирками.
— Она сама выбирала, — сказал он. — Полдня по магазинам бегала, продавщиц замучила.
Даша стала разбирать. На дне второго пакета нащупала конверт.
Внутри были деньги. Пачка пятитысячных купюр. И записка.
«Даша, прости меня. Назовите как хотите, но мне нравится имя Вера. Это всё, что я накопила. Сорок тысяч. Мало, но от сердца».
Даша перечитала записку. Потом ещё раз.
Вера. Имя, которое значит то, чего им всем не хватало эти годы.
Она сложила деньги обратно в конверт. Записку положила отдельно.
— Что там? — спросил Лёша.
Даша протянула ему бумажку.
Он прочитал. Сел на стул. Долго молчал.
— И что теперь? — наконец спросил он.
— Не знаю, — честно ответила Даша. — Но Вера мне нравится.
Свекровь позвонила через неделю, когда Даша уже была дома.
— Даша, это я. Можно к вам?
— Приезжайте.
Валентина Николаевна приехала с кастрюлей куриного супа и пакетом яблок. Всё те же яблоки, «мельба».
Сидела на кухне, пока Даша кормила Веру. Смотрела на внучку и молчала.
— Лёша меня простил, — сказала она вдруг. — Вчера разговаривали. Сказал — простил.
Даша промолчала.
— А ты?
— Я не знаю, — Даша переложила дочку на другую руку. — Честно — не знаю. Вы четыре года мне жизнь портили своими разговорами.
Валентина Николаевна кивнула.
— Знаю. Сама себе противна. Когда Лёша сказал, что это он выбрал тебя, а я его выбор оскорбила, — я всю ночь не спала. До меня только тогда дошло, что я делала.
— И что поменялось?
— Не знаю. Наверное, ничего. Слова назад не заберёшь. Просто хочу, чтобы ты знала — я была неправа. Во всём.
Даша посмотрела на свекровь. Маленькая, сгорбленная, с трясущимися руками. Шестьдесят два года, одна, муж ушёл двадцать лет назад, сын женился и живёт своей жизнью.
— Суп остывает, — сказала она. — Налейте себе.
Валентина Николаевна встала, достала тарелку, налила суп. Руки у неё всё ещё дрожали.
— Вера на Лёшу похожа, — сказала она. — Нос его. И уши.
— Дай бог, чтобы уши выправились, — усмехнулась Даша. — А то Лёша до школы лопоухий был, сама видела на фотках.
Свекровь слабо улыбнулась.
— Выправятся. У него к пятому классу всё нормально стало.
Вера закряхтела и зачмокала. Даша поправила пелёнку.
— Можно подержать? — спросила Валентина Николаевна.
Даша помедлила. Потом передала ей дочку.
Свекровь приняла внучку и прижала к себе. Опять эти трясущиеся плечи, опять мокрые глаза.
— Я не буду лезть, — прошептала она. — Обещаю. Только иногда навещать. Если разрешите.
Даша отвернулась к плите. Подогрела чайник. Достала чашку.
Простила ли она свекровь? Нет. Возможно, не простит никогда. Те слова на Пасху, четыре года унижений — это никуда не денется, останется внутри.
Но Вера лежала на руках у бабушки и сопела. И Валентина Николаевна смотрела на неё так, будто держала весь мир.
Даша налила себе чай и села напротив.
— Яблоки в следующий раз не возите, — сказала она. — Лёша их не ест, а мне нельзя пока. Лучше творог. Или молоко.
Валентина Николаевна кивнула, не отрывая глаз от внучки.
— Хорошо. Творог так творог.
Даша отпила чай. Горячий, как положено. За окном темнело, ноябрь подкрадывался, скоро совсем холодно будет.
Записку с именем она положила в шкатулку, где хранила важные бумаги. Деньги отдала Лёше — пусть решает, что с ними делать. Он сказал, что откроет дочке счёт.
Вера. Странно, но имя прижилось сразу. Будто так и должно было быть.
Даша допила чай и забрала дочку у свекрови. Пора кормить.