Я забираю дочь от свекрови уже пять лет. Каждый понедельник, среду и пятницу. Одно и то же: борщ в контейнере, наставления в прихожей, Сонины рисунки в пакете.
Я думала, что так и должно быть.
Людмила жила на Бибирево, мы — в Некрасовке. Сорок минут на метро. Я выходила с работы, ехала к ней, забирала Соню, пока та ещё не уснула. Андрей приходил домой позже. Всё было отлажено, как расписание электричек.
В тот вечер Соня сидела у меня на коленях в метро и грызла печенье. Пятница, народу полно, у меня гудели ноги после восьми часов в офисе. Соня вдруг подняла голову:
— Мама, ты знаешь, что ты со мной неправильно разговариваешь?
Я не сразу поняла.
— Что?
— Бабушка сказала. Что ты неправильно. Надо по-другому.
Я смотрела на неё. Пять лет. Косичка набок, крошки на куртке. Смотрит серьёзно — как Людмила. Именно вот этим взглядом.
— Понятно, — сказала я.
И больше ничего.
Дома я накрыла на стол, покормила Соню, уложила её. Андрей пришёл в половину десятого. Снял куртку, сунул голову в холодильник.
— Кушать есть?
— Есть.
Он сел. Я налила чай. Помолчала немного, потом сказала:
— Соня сегодня в метро сказала, что я неправильно с ней разговариваю. Со слов мамы.
Андрей пожал плечами. Не поднял глаз от тарелки.
— Ну, мама любит давать советы. Ты же знаешь.
— Знаю. Но это уже не советы мне. Это — Соне.
— Она ребёнок, Марин. Она не понимает, что говорит.
Я хотела сказать ещё что-то. Но он уже взял телефон. Матч начинался в десять.
Я думала, что он просто устал. Что утром поймёт.
Мы вместе восемь лет. Познакомились, когда мне было двадцать два, ему — двадцать четыре. Он был спокойный, надёжный, не скандальный. Мне казалось, это главное. Я тогда и не думала, что «не скандальный» — это не всегда хорошо. Что иногда нужно, чтобы человек встал и сказал: нет. Чтобы он умел защищать не только тишину в доме.
С Людмилой я старалась. Правда старалась. Помогала убираться, когда приезжали. Слушала её истории про учеников — она тридцать лет проработала в начальной школе, знала о детях всё, или думала, что знала. Я кивала. Я соглашалась.
Я думала: мир дороже правоты.
Контейнеры с борщом я принимала молча, даже когда Соня его не ела. Советы про сон, про прикорм, про мультики — слушала и кивала. «Вы слишком много даёте ей телефон». «В наше время дети гуляли по три часа». «Она у вас нервная, потому что мама нервная».
Последнее — она говорила мне в глаза. С улыбкой.
Я улыбалась в ответ.
Дома закрывалась в ванной и стояла под горячей водой, пока не отпускало.
Я думала, что это нормально. Что у всех так.
На следующей неделе я начала слушать внимательнее.
Понедельник. Забираю Соню, идём к метро. Соня рассказывает про день:
— Мы лепили. Бабушка говорит, что я лучше всех леплю. А ещё она говорит, что мама не умеет готовить, поэтому мы едим невкусно.
Я остановилась.
— Соня, что бабушка сказала?
— Что ты не умеешь готовить. — Дочка смотрит на меня спокойно. — Это правда, мам?
Я не ответила. Взяла её за руку и пошла дальше.
Среда. Соня за ужином:
— Бабушка говорит, что злые мамы кричат на детей. А добрые — нет.
— Я кричу на тебя?
Соня подумала.
— Иногда.
— Все мамы иногда повышают голос. Это не значит злая.
— Бабушка не повышает.
Я встала и пошла мыть посуду.
Пятница. Людмила говорит мне в прихожей, пока Соня ищет сапог:
— Мариночка, я хотела сказать. Соня у вас стала нервная. Я заметила. Наверное, дома что-то не так?
Я улыбнулась. Взяла куртку Сони. Сказала:
— Всё хорошо, Людмила Ивановна. Спасибо.
Уже в машине у меня дрожали руки. Я сидела и не заводила двигатель минуты три.
Соня с заднего сиденья:
— Мам, мы едем?
— Едем.
Я думала, что надо поговорить с Андреем нормально. Спокойно, без скандала. Объяснить. Он поймёт.
Но вечером он снова был занят. И на следующий вечер. И ещё. Я откладывала. Ждала правильного момента.
А потом сделала то, чего делать не стоило.
В следующую среду я поехала к Людмиле сама. Без Сони, без Андрея. Просто так. Позвонила заранее: «Людмила Ивановна, можно заеду, поговорим?» Она обрадовалась, наварила чаю, поставила на стол печенье.
Мы сидели напротив. Я начала спокойно:
— Я хотела попросить об одном. Некоторые вещи про меня — лучше не говорить Соне. Она маленькая, она воспринимает буквально.
Людмила подняла брови.
— Какие вещи?
— Что я не умею готовить. Что злые мамы кричат. Что у нас дома что-то не так.
Пауза. Она взяла чашку. Отпила. Поставила аккуратно.
— Мариночка, я не понимаю, о чём вы. Я просто разговариваю с ребёнком.
— Соня это дословно повторяет.
— Дети фантазируют. Вы же знаете.
Улыбка. Спокойная, привычная. Та самая.
— Я только помогаю, — добавила она. — Вы оба работаете, я рада внучке. Разве это плохо?
Потом помолчала и добавила, уже тише:
— Соня ко мне сама тянется. Значит, чувствует что-то. Дети, они же всё понимают.
Я поехала домой. Смотрела в окно маршрутки на огни проспекта.
Я думала, что смогу объяснить. Что она услышит. Что это можно решить по-хорошему.
Не смогла.
Не услышала.
Нельзя.
День рождения у Тани — нашей с Андреем общей знакомой ещё со студенчества. Её сыну исполнялось шесть. Небольшая компания, человек десять взрослых, дети носились по коридору. Мы взяли Соню с собой.
Было шумно и хорошо. Я расслабилась впервые за несколько недель. Выпила бокал вина, смеялась над чьей-то историей. Соня прибегала, требовала сок, убегала обратно.
В какой-то момент она влетела на кухню. Все взрослые были там.
— Мам, смотри, я нарисовала! — Она протянула листок. Каракули, цветочек, что-то похожее на кошку.
Таня наклонилась:
— Ой, какая красота! Соня, ты у нас художница!
Соня расцвела. Повернулась ко всем — и вдруг, серьёзно, как что-то очень важное:
— Бабушка говорит, что мама глупая и не надо её слушать.
Тишина.
Не долгая. Секунды три, может четыре. Но я их почувствовала все.
Таня выпрямилась. Кто-то за столом отвёл глаза. Андрей стоял у окна и смотрел в стакан.
— Соня, пойдём, — сказала я. Голос ровный. Не знаю как.
Взяла её за руку и вышла в коридор. Присела перед ней.
— Где ты это слышала?
— У бабушки. — Соня не понимала, что не так. — Она так говорит всегда.
Всегда.
Домой ехали молча. Соня уснула на заднем сиденье. Андрей вёл машину и смотрел на дорогу.
Я ждала, пока уложу Соню. Вышла на кухню. Андрей уже сидел там с чаем. Я закрыла дверь.
— Она говорит это всегда, — сказала я. — Соня сказала «всегда». Это не один раз. Это — система.
— Марин, ну дети преувеличивают.
— Андрей. При людях. При Тане. «Мама глупая, не слушай её».
Он поморщился.
— Ну, мама, конечно, не должна была... Но она не со зла. Она так переживает.
— За что переживает?
— За Соню. За нас. Она одна, ей важно быть нужной.
— Она одна! — У меня задрожал голос. — А я кто? Я мать этого ребёнка. Я каждый день. Каждый день я привожу, забираю, кормлю, читаю. И моя дочь при людях говорит, что я глупая и не надо меня слушать. И ты объясняешь, что мама переживает?!
— Не ори.
— Я не ору. Я говорю с тобой. Ты вообще слышишь, что происходит?
Он помолчал. Потом:
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты поговорил с ней. Сказал, что так нельзя. Или я перестаю возить к ней Соню.
— Ты хочешь лишить дочь бабушки?
— Я хочу, чтобы моя дочь не думала, что её мать — дура.
Андрей встал. Поставил кружку в раковину.
— Мама сидит с Соней, пока ты на работе. Без неё ты бы в садик за бешеные деньги платила.
— Значит, буду платить.
Он посмотрел на меня. Долго. Как-то устало.
— Ты всегда её не любила.
Вышел в спальню. Дверь закрылась тихо — не хлопнул. Хуже.
Я стояла на кухне одна. За окном — ноябрь, темно, фонарь на улице мигал через раз.
Я думала, что он встанет на мою сторону. Что хотя бы сейчас. Хоть один раз.
Нет.
Прошло три месяца.
Я нашла садик с продлёнкой в десяти минутах от нашего дома. Дорого — восемь тысяч в месяц. Я пересчитала бюджет, отказалась от абонемента в спортзал и от новой зимней куртки. Записала Соню. Больше не возим к Людмиле.
Андрей не простил.
Мы живём в одной квартире. Едим за одним столом. Иногда он спрашивает про Сонины дела, я отвечаю. Иногда мы вместе смотрим что-то по телевизору. Но я давно не знаю, о чём он думает. И он, наверное, не знает обо мне.
Людмила позвонила один раз. Говорила тихо, обиженно: «Вы лишили меня внучки. Я ничего плохого не сделала. Андрей знает».
Андрей знал. Это я поняла потом. Она рассказывала ему про меня давно — что я нервная, что я неправильно воспитываю, что Соне со мной тяжело. Не один раз и не два. И он слушал. И молчал.
Не потому что согласен. Просто не умел — ни возразить матери, ни встать рядом со мной.
Соня как-то спросила за ужином:
— Мама, почему мы больше не едем к бабушке?
Я помолчала.
— Мы сейчас ходим в садик. Там тоже интересно, правда?
— Правда. — Она ткнула вилкой в картошку. — Но бабушка лучше лепит.
Я кивнула.
— Наверное.
Сейчас половина первого ночи. Соня давно спит, Андрей тоже. Я сижу на кухне с остывшим чаем. За окном — февраль, снег, тихо.
Я думала, что мир в семье важнее всего. Я держалась за него пять лет. Терпела, улыбалась, забирала контейнеры с борщом, который никто не ел. Я думала: главное, чтобы не было скандалов. Главное — чтобы Андрей не выбирал между мной и матерью.
Он всё равно выбрал.
Просто не сказал вслух. Не хлопнул дверью, не собрал вещи. Он просто остался там, где всегда был — между нами. И это расстояние — оно теперь везде. В спальне, за столом, в коротких «спокойной ночи» перед сном.
Семья у нас есть. На бумаге, в документах, в глазах соседей.
Я думала, что если защищу дочь — всё наладится. Что Андрей увидит, что я права. Что мы вместе разберёмся.
Ничего не наладилось.
Соня не помнит тех фраз. Она маленькая, она уже переключилась на садик, на новых подруг, на лепку из пластилина. Может, обойдётся. Я не знаю.
Но я иногда смотрю на неё и думаю: а что осталось? Что она уже взяла в себя из тех разговоров на Бибирево? Какой голос сидит у неё в голове, когда она смотрит на меня?
Я не знаю.
И это, наверное, самое страшное.
Правильно ли я сделала?
Да. Я не могла иначе.
Только вот мир, который я думала сберечь — он всё равно раскололся. Просто тихо. Без скандала. Без хлопнувшей двери.
Как-то так и выходит: берегла тишину — получила пустоту.
───────────────────────────────────
А вы бы терпели? Или ставили бы границы сразу — даже если это грозит скандалом с мужем?
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь — про настоящую жизнь, без прикрас.