Фантастические книги 📚

Телефон лежал на столе экраном вниз. Я не переворачивала его уже три часа. Знала — там опять сообщение. Может, два. Может, пять. Виктор писал каждый день. Иногда утром, иногда ночью. Иногда посреди дня — одно слово: «Привет». Или вопрос: «Как ты?» Или длинное: «Я часто думаю о нас. О том, что было. Ты не думала?» Двадцать лет назад я бы умерла от счастья, получив такое сообщение. Двадцать лет назад я ждала его писем неделями. Настоящих писем — бумажных, в конвертах с маркой. Он жил в соседнем районе, мог дойти пешком за полчаса...

— А разве жену будет кто-то спрашивать? — произнёс он спокойно. — Почему я должен интересоваться её мнением? Голос Игоря доносился с застеклённого балкона. Створка была приоткрыта на пару сантиметров для проветривания. Я стояла в коридоре с мокрой тряпкой в руках. Ледяная вода стекала по запястью, капала на потертый линолеум, собираясь в тёмную лужицу у носка моего домашнего тапочка. Восемь лет я мыла эти полы. Восемь лет я покупала средства с едким запахом лимона, чтобы перебить въевшийся в стены аромат старого табака от прежних жильцов...

Отец умер в апреле. Я узнал по звонку от соседки Клавдии Фёдоровны — она нашла его утром на пасеке, между ульями. Сидел на скамейке, голова опущена. Говорит, сначала подумала — уснул. Потом поняла. Я не успел доехать. Три часа от моего посёлка до деревни — и всё равно не успел. Дмитрий прилетел из Москвы на следующий день. С женой, с чемоданом на колёсиках — он всегда ездил с таким чемоданом, даже в деревню. Андрей приехал из Екатеринбурга через два дня. Оба в костюмах. Оба с телефонами, которые не выпускали из рук...

Двадцать три ноля на часах. За окном темнота, в доме тишина — та самая, которая не успокаивает, а давит. Я сижу на кухне с Сониной тетрадью по математике. Красная ручка, исправления, число на полях. Андрей в гостиной — оттуда доносится футбольный комментатор. Гол. Крик болельщиков. Тишина снова. Встала, налила себе чай. Поставила перед ним — он даже не поднял голову. Я думала, что это просто усталость. Что у всех так. На следующее утро мне нужно было на совещание к девяти. Первый раз за три месяца — важное, с директором...

— Скинь ту часть премии мне на карту, пока Аня не видит, — сказал голос моего мужа из динамика ноутбука. Я убрала пальцы от клавиатуры. На экране поверх папки с видеофайлами висело окно проигрывателя. На записи была видна серая панель машины свекрови, щетки стеклоочистителя, размазывающие мелкий дождь по стеклу, и кусок дороги где-то в районе строительного рынка на окраине. Семь лет мы с Максимом жили в моей добрачной однушке в старой девятиэтажке на спальном районе. Все эти годы мы откладывали деньги на общий счет, чтобы взять нормальную трешку...

Я не искала. Это важно. Я не рылась в телефоне, не проверяла геолокацию, не просила пароли. Я просто жила рядом с ним три года — и верила. Или делала вид что верю. Сейчас уже сама не знаю. Нам было хорошо. Или мне казалось что хорошо. Съёмная однушка на Войковской, ИКЕА в кредит, кот Борис, который спал только на его подушке. Денис готовил по выходным, я убирала в будни. Он встречал меня с работы, когда задерживалась. Писал: «Ты где?» — не из контроля, а потому что ждал. Я думала — это и есть оно...

Последний раз мы поспорили в ноябре. Он сказал, что я неправильно прикрутил смеситель. Я сказал, что сделал всё по инструкции. Он пожал плечами — мол, инструкции пишут такие же умники, как ты. Я ушёл в другую комнату. Сидел там минут десять. Потом вышел, выпил чай и уехал. Тогда я думал: ну и достал. Больше мы не спорили. В марте ему поставили диагноз. Рак гортани — стадия, при которой говорить больно. Сначала он говорил тихо. Потом — мало. Потом только если совсем надо. Голос, который я слышал сорок лет, стал другим...

Черная «Камри» шефа притормозила у светофора, и на пассажирском сиденье я разглядел знакомый синий шарф. Лена смеялась, запрокинув голову, а Виктор Николаевич, мой начальник, по-хозяйски поправлял воротник её бежевого пальто. Я стоял на тротуаре, вжав голову в плечи от холодного майского ветра, и держал в руках пластиковую папку с проектными чертежами. Тяжелый рюкзак с ноутбуком оттягивал плечи, лямки больно врезались в ключицы. Эти чертежи директор просил срочно завезти ему после обеда, но сам уехал из офиса на два часа раньше...

Ужин стоял на плите с семи вечера. В половине одиннадцатого я накрыл кастрюлю крышкой и сел за стол. Один. Как обычно в последние месяцы. Светлана позвонила в одиннадцать. — Алёша, я не приеду, — сказала она ровно. — Вещи заберу в субботу. Я не сразу понял. Переспросил. — Вещи. В субботу. Я ухожу. Кастрюля с борщом стояла на плите. Остывший. Я сказал: хорошо. Потому что не знал, что ещё говорят в такие минуты. Она отключилась. Я положил телефон на стол и сидел. За окном ехала машина. Потом другая...

Я до сих пор помню ту парковку. Серый асфальт у проходной, рябина у забора — ягоды уже почернели, октябрь. Её синяя «девятка» стояла в дальнем углу, как всегда. Она всегда ставила её криво, чуть под углом — говорила, что так удобнее выезжать. Я смотрел на эту машину минут десять, не меньше. Стоял у заводской стены и смотрел. Потом достал бумажку из кармана. Написал заранее, дома, переписывал три раза. «Оля. Я не умею говорить вслух. Напиши мне. Алексей. 73-41-19.» Всё. Восемнадцать слов. Восемь лет знакомства, три года — почти вместе, и восемнадцать слов на тетрадном листке...

— Перепиши на меня свою квартиру, мне долги дочери надо отдать! Галина Николаевна стояла посреди моего коридора в расстегнутом пальто. С её сапог на светлый ламинат капала грязная вода. Она даже не разулась. Просто вошла, бросила кожаную сумку на пуфик и выдала эту фразу, глядя мне прямо в глаза. Я держала в руках влажную тряпку из микрофибры. Только что протирала зеркало в ванной. Вода с тряпки тоже капала, но уже на мои домашние тапочки. Холодные капли просачивались сквозь ткань, неприятно холодя кожу...

Ключ не вошёл. Я попробовал ещё раз — медленно, как будто это могло что-то изменить. Металл скользил по замочной скважине, не цеплялся. Чужой. Чемодан стоял рядом. Двадцать два килограмма. Я его взвешивал в аэропорту — за двадцать три берут доплату. Неделю таскал по Новосибирску, три переговорки, два завода, ночной рейс. Домой хотел так, что в самолёте не мог спать. Я позвонил Маше. Она не взяла трубку. Набрал ещё раз. Тишина. На лестничной клетке было тихо. Четвёртый этаж, панелька на Профсоюзной, лифт работает через раз...