Мамин номер до сих пор у меня в телефоне. Иногда захожу в контакты и смотрю на него. Не удаляю. Не могу.
Мы были обычной семьёй. Мама жила в деревне, я — в городе. Работа, квартира, карьера. Я думала, что всё успею. Что мама никуда не денется. Что она крепкая — всю жизнь была крепкой.
Последний раз я приехала к ней в сентябре. Привезла продукты, поела борща, переночевала одну ночь. Уехала утром — опаздывала на летучку. Мама стояла у калитки и махала рукой. Я видела её в зеркало заднего вида. До поворота.
Это был апрель. Восемь месяцев прошло.
Телефон зазвонил в 11:23. Я это помню точно — смотрела на часы, потому что через семь минут было совещание.
Мама.
Я нажала на сброс. Первый раз за много лет — нажала на сброс маме. Просто положила телефон экраном вниз и пошла в переговорную.
Совещание тянулось полтора часа. Дмитрий Павлович разбирал ошибки в квартальном отчёте — не мои, Светины, но досталось всем. Я делала пометки в блокноте и думала: перезвоню сразу, как выйду.
Вышла в 13:10. На экране — пропущенный вызов, мама. Набрала.
— Ириш, — она всегда так говорила, с мягким знаком на конце. — Как ты там?
— Мам, нормально. Тут запара, квартальный отчёт. Ты как?
— Да ничего. Давление вчера поднялось немного. Уже прошло.
Я думала, что «давление поднялось» — это просто так говорят. Пожаловаться, не больше. Мама никогда ничего серьёзного не говорила прямо.
— Таблетки пьёшь?
— Пью, пью. Ты на майские приедешь?
— Приеду, мам. Обязательно.
— Картошку посадим вместе. Помнишь, как раньше?
— Помню. Мам, мне сейчас надо бежать, ладно? Я вечером позвоню.
— Ладно, Ириш. Давай.
Вечером я не позвонила. Приехала домой в восемь, разогрела вчерашние макароны, села за ноутбук — Дмитрий Павлович скинул правки, надо было переделать до утра. В одиннадцать легла. В двенадцать уснула.
Мама не напомнила о себе. Она никогда не напоминала.
Наш разговор длился четыре минуты. Я знаю это точно — потом проверяла в истории звонков. Четыре минуты за три недели до того, как соседка Зоя набрала мой номер.
Жила я тогда хорошо. Объективно — хорошо. Квартира в новом доме, хорошая кухня, которую мы с мужем купили ещё до развода и которую я потом оставила себе. Должность старшего бухгалтера, приличная зарплата. Настя — дочь моя — жила отдельно, снимала комнату с подругой, иногда звонила попросить денег, иногда просто так.
Я думала, что это и есть жизнь. Что так и должно быть.
По воскресеньям я иногда звонила маме. Иногда не звонила — забывала, или устала, или смотрела сериал, и казалось, что и завтра можно. Мама не обижалась — по крайней мере, не говорила об этом.
В последний раз я была у неё в сентябре. Привезла гречку, масло, сахар — она просила. Поела борща. Ночевала одну ночь на старой железной кровати, под тяжёлым одеялом, которое пахло деревом и чем-то знакомым с детства. Утром торопилась.
— Ещё бы чаю, — сказала мама.
— Мам, я опаздываю. У нас в девять летучка.
Она не стала удерживать. Проводила до машины. Стояла у калитки в старом халате и тапках, хотя было прохладно уже.
Я видела её в зеркало заднего вида. До поворота.
Потом дорога. Трасса. Указатель на Екатеринбург.
Я думала: вот на майские приеду нормально, на несколько дней, посажу с ней картошку, как в детстве.
* * *
Прошло три недели.
Я звонила маме в воскресенье, двадцать шестого. Гудки — долгие, ровные. Не берёт. Ладно, перезвоню позже.
Перезвонила в восемь вечера. Снова гудки.
Я подумала: телефон сел. Или забыла где-то. У неё была привычка класть его в карман халата и потом не слышать. Однажды она три дня искала его по всему дому — оказался в кармане зимнего пальто.
Легла спать спокойно.
На следующий день, в обеденный перерыв, набрала снова. Недоступен. Значит, точно разрядился. Надо будет сказать Насте, пусть позвонит с другого номера — вдруг мама думает, что у меня телефон сломался.
Насте я не написала. Отвлеклась.
Вот здесь была моя ошибка. Не в том, что не поехала сразу — я не знала. А в том, что решила подождать ещё день. Просто подождать. Потому что было удобнее.
Вечером, когда снова гудки, в животе что-то сжалось. Маленькое такое. Я налила себе чаю, посмотрела в окно на темноту и подумала: завтра утром позвоню Зое.
Зоя — соседка. Они с мамой дружили, огороды рядом, через забор разговаривали каждый день. Мамин номер у меня был, но я его давно не видела в телефоне.
Нашла. Набрала утром, по дороге на работу.
— Зоя Михайловна, добрый день. Это Ира, дочь Вали. Мама трубку не берёт, телефон недоступен. Не видели её?
Пауза.
Я думала, что сейчас Зоя скажет: да всё нормально, вот она, стоит рядом, полола вчера грядки. Я именно на это надеялась. Я уже придумала, как расскажу маме, что переволновалась, и мы обе посмеёмся.
— Ириночка, — сказала Зоя. Голос у неё был тихий, осторожный. — Ты приезжай.
Больше я ничего не спросила.
Развернулась прямо на перекрёстке. Позвонила на работу — Дмитрий Павлович взял трубку сам. Я сказала: семейные обстоятельства, не приеду. Он что-то говорил про отчёт. Я уже не слышала.
Три часа по трассе.
Руки держали руль. Голова работала — цеплялась за мелкое, за глупое. Я думала: может, мама упала. Или давление. Она же говорила про давление — я тогда не придала значения. Она всегда так — скажет вскользь и замолчит. Мол, не хочет беспокоить.
Я думала, что мама не умеет говорить о плохом. А на самом деле — это я не умела слышать.
За двадцать километров до деревни начался дождь. Мелкий, холодный, апрельский. Дворники не успевали.
Я ехала и повторяла про себя одно слово: успею. Успею. Успею.
Не успела.
* * *
Зоя стояла у калитки.
Она не бежала навстречу, не махала руками. Просто стояла — небольшая, в сером платке, с руками, сложенными на животе. Я вышла из машины, и она посмотрела на меня так, что я всё поняла ещё до слов.
— Три дня, — сказала она тихо. — Я заметила, что Тишка мяучит у крыльца. Он к ней всегда просился...
Я не помню, как зашла в дом.
Помню запах. Травы — мама сушила их на верёвке у окна, мята, зверобой. И ещё что-то — старое дерево, нагретые солнцем половицы. Запах, который я знала всю жизнь и который никогда не замечала.
Тишка сидел на диване. Смотрел на меня.
На столе стояла кружка с засохшим чаем. Рядом — очки, сложенные, и клубок ниток с воткнутой спицей. Мама вязала. Она всегда что-то вязала.
Я взяла кружку в руки. Поставила обратно.
Похороны были через два дня. Пришли соседи — человек двадцать, наверное. Я не знала никого из них. Они все знали маму. Та, что стояла рядом со мной у могилы, сказала: «Она про тебя часто рассказывала. Гордилась, что ты в городе такая должность». Я кивнула. Не могла говорить.
Настя приехала на второй день. Постояла, обняла меня, сказала что-то правильное. Уехала вечером — у неё была работа.
Я осталась в доме одна.
Разбирала вещи три дня. Складывала в коробки одежду, кухонную утварь. Старые журналы. Квитанции, которые мама аккуратно хранила в папке. Альбом с фотографиями — там была я маленькая, в школьной форме, потом в институте, потом со свадьбы. Настя новорождённая. Мама держит её и смеётся.
В нижнем ящике комода, под стопкой полотенец, лежала тетрадь в клеточку. Обычная, школьная, с котёнком на обложке.
Я думала, что это рецепты. Мама иногда записывала — как варить варенье, какие травы от чего помогают.
Открыла первую страницу.
Там были даты.
Столбиком, аккуратным маминым почерком. Слева — дата. Справа — одно-два слова.
15 января — звонила Ира.
23 января — звонила Ира.
14 февраля — Ира приехала.
1 марта — звонила Ира.
Я перевернула страницу. Ещё страницу.
Она записывала каждый звонок. Каждый приезд. Годами.
Иногда между записями — большие промежутки. Два, три, четыре недели. Пустые строчки. Я листала и видела эти пустые строчки, и они были громче всего.
Нашла сентябрь прошлого года.
14 сентября — Ира приехала. Привезла продукты. Ночевала.
И дальше — несколько звонков. Короткие. Раз в две-три недели.
Последняя запись была датирована двадцать пятым апреля. За день до того, как телефон замолчал.
* * *
25 апреля — Ира звонила. Говорит, на майские приедет. Буду ждать.
Буду ждать.
Два слова.
Я сидела на маминой кровати и держала тетрадь. За окном темнело. Тишка запрыгнул рядом, потоптался и лёг, прижавшись к моему боку.
Я думала, что мама не скучает. Что ей хорошо — огород, кот, соседка Зоя. Что она живёт своей жизнью и рада, что у меня всё получилось. Я убеждала себя в этом каждый раз, когда откладывала поездку. Каждый раз, когда сбрасывала звонок.
А она вела тетрадь. Записывала даты моих звонков. Считала дни между ними.
Я не знаю, когда она это начала. Тетрадь была почти заполнена — лет семь, наверное, может больше. Семь лет она записывала, что я позвонила. Что приехала. Что жива, что не забыла.
Тишка мурлыкал. Я не плакала — просто не могла.
Прошло ещё два дня. Я закрыла дом, отдала ключи Зое — попросила присматривать пока. Загрузила в машину несколько коробок. Тишку посадила в переноску — не могла оставить его одного.
Дорога назад была та же. Та же трасса, те же указатели.
Я думала, что вернусь другой.
Вернулась такой же. Только тихой.
* * *
Прошёл год. Или чуть меньше — я перестала считать точно.
Тишка живёт у меня. Спит на маминой подушке, которую я привезла. Иногда смотрит на меня так, как смотрел тогда, в деревне, — долго и серьёзно. Я говорю ему что-то. Он слушает.
Карьера у меня хорошая. Дмитрий Павлович в прошлом месяце предложил повышение. Я сказала, что подумаю.
Раньше бы не раздумывала ни секунды.
Сижу иногда вечерами на кухне, смотрю на телефон. Нахожу в контактах: Мама. Не удаляю. Просто смотрю.
Один раз набрала.
Я думала — зачем, это глупо. Набрала и ждала.
Абонент недоступен.
Конечно.
Я знаю теперь одну вещь, которую не знала раньше. Мама никогда не говорила, что скучает. Никогда не просила приехать — просто спрашивала, приеду ли. Никогда не упрекала. Просто ждала и записывала даты в тетрадь, чтобы не забыть — что я была. Что помнила. Что звонила.
Это была её любовь. Молчаливая, без требований, без претензий. Она давала мне пространство — а я думала, что ей не нужна.
Я не успела сказать ей, что приеду на майские. Что посажу с ней картошку. Что помню, как это делается — сначала лунки, потом клубни, потом земля горкой.
Теперь я говорю это Тишке.
Он слушает.
* * *
Скажите мне честно: вы звоните своим мамам достаточно часто? Или тоже думаете, что успеете?
Если этот рассказ задел — поставьте лайк. Пусть его прочитают те, кому он нужен.