— Ты опять переставила мои банки с крупами? — голос Анны прозвучал тихо, но в утренней тишине кухни он отскочил от кафеля, как камешек от оконного стекла.
Мария Петровна, не оборачиваясь от плиты, где шкворчало что-то маслянистое и тяжелое, ответила буднично, словно речь шла о погоде за окном:
— Они стояли не по росту. Высокие банки закрывали свет лампе. Я сделала логичнее.
Анна остановилась в дверном проеме, держась за косяк. Пальцы сами собой впились в деревянную поверхность, оставляя там невидимые следы напряжения. На кухне пахло пережженным маслом, дешевым кофе и чем-то еще, неуловимым, но неприятным — запахом чужого присутствия, которое стало постоянным. Это был запах не просто другого человека, а чужой жизни, насильно внедренной в ее пространство.
— Мария Петровна, — Анна сделала шаг внутрь, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мы договаривались. Мои вещи остаются на своих местах. Это моя кухня.
Свекровь наконец повернулась. В руке она держала деревянную лопатку, испачканную в темной подливке. Лицо у нее было обычное, даже доброе, если не смотреть в глаза. Там читалась холодная уверенность человека, который знает, что он прав по определению, просто потому что он старше.
— Аннушка, ну что ты начинаешь с утра? — вздохнула Мария Петровна, выключая конфорку. — Какая разница, где стоит гречка? Главное, чтобы в животе было тепло. Вадим любит, когда каша под рукой.
— Вадим сам может встать и взять, — отрезала Анна. — Ему не пять лет. И мне тоже.
— Вот именно, что не пять, а ведет себя как ребенок, — парировала свекровь, вытирая руки о передник в цветочек. Передник был новый, Анна такого раньше не видела. Вероятно, куплен на ее же деньги, пока она спала. — Ему нужно照顾ить. Ты вечно на работе, голова в компьютере. Кто за ним смотрит?
Анна почувствовала, как внутри закипает привычная, уже надоевшая волна раздражения. Она перевела взгляд на стол. Там, поверх ее любимой льняной салфетки с вышивкой, которую ей подарила бабушка, лежала груда грязной посуды. Вадимовая кружка с отбитым краем, тарелка Вити с засохшими остатками яичницы, и рядом — аккуратная стопка чистых приборов, которые Мария Петровна явно только что помыла, но тут же использовала снова.
— Где Вадим? — спросила Анна, игнорируя комментарий про работу.
— Спит. Устал человек. На службе его гоняют, а дома покоя нет.
— Дома покоя нет, потому что здесь теперь шумно, как на вокзале, — Анна прошла к холодильнику. Открыла дверцу. Полки были переставлены. Ее йогурты, которые она покупала специально для завтрака, были сдвинуты в дальний угол, зато на самом видном месте красовались банки с домашними соленьями, принесенные Марией Петровной из их старой квартиры. Эти банки занимали добрую половину пространства, вытесняя свежие продукты.
— Я сделала запасы, — пояснила свекровь, подходя ближе. — Зимой цены вырастут. Надо думать о будущем.
— Мария Петровна, — Анна закрыла холодильник чуть резче, чем планировала. — Это мой холодильник. Я покупаю продукты. Я решаю, что там хранить. Ваши запасы пусть живут в вашем шкафу.
— В каком шкафу? — глаза свекрови сузились. — Мы же семья. Все общее.
— Нет, — сказала Анна, и в этом слове было столько твердости, что Мария Петровна даже отступила на полшага. — Не все. Есть вещи, которые не делятся.
Из коридора донесся звук открываемой двери ванной. Тяжелые шаги. Кто-то шаркал тапочками. Это вышел Витя, младший брат Вадима. Сорок два года, холост, безработен, зато с обширной коллекцией спортивных костюмов и мнением по поводу всего на свете. На нем были штаны с лампасами и футболка с принтом, который давно вышел из моды. Волосы стояли дыбом, словно он только что пережил электрический разряд.
— Чё орете? — спросил Витя, зевая во весь рот. — С утра уже концерт устроили.
— Никто не орет, — сказала Анна. — Мы обсуждаем порядок.
— Порядок у вас один — бардак, — Витя подошел к столу, взял яблоко из вазы, вытер его о штаны и откусил половину. — Мам, ты завтрак сделала?
— Сейчас подам, сынок, — лицо Марии Петровны мгновенно смягчилось. Эта трансформация всегда поражала Анну. Для сына она была источником жизни, для невестки — надзирателем.
Анна посмотрела на часы. Семь пятнадцать. Выходной. Она планировала сегодня выспаться, потом выпить кофе в тишине, почитать книгу, может быть, прогуляться в парк. Вместо этого она стояла на собственной кухне, чувствуя себя гостьей в чужом доме.
— Я ухожу, — сказала Анна.
— Куда? — встрепенулась свекровь. — Только кофе поставила.
— Мне не нужно вашего кофе. Мне нужно空气. Воздуха.
Анна развернулась и вышла из кухни. В коридоре она натянула куртку, даже не посмотрев в зеркало. Ей не хотелось видеть свое лицо. Она знала, что там написано: усталость, злость и ощущение безысходности.
Дверь захлопнулась. В подъезде пахло кошачьей мочой и вареной капустой. Анна спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта. Ей нужно было движение. Нужно было чувствовать под ногами твердый асфальт, а не скользкий линолеум, который Мария Петровна мыла каждое утро, оставляя разводы.
На улице было серо. Небо нависло низко, давило на крыши панельных домов. Москва в ноябре всегда казалась Анне огромным, уставшим зверем, который никак не может улечься спать. Деревья в сквере стояли голые, черные ветки царапали небо.
Анна села на скамейку. Холод пробирал через пальто, но ей было все равно. Она достала телефон. Ни одного сообщения. Вадим не написал. Даже не спросил, куда она ушла.
«Это моя квартира», — подумала она. И эта мысль, которая раньше была просто фактом, теперь звучала как оправдание. Как будто ей нужно было доказывать самой себе право на то, что принадлежало ей по закону.
Квартира досталась ей от бабушки. Бабушка Анна Николаевна была женщиной строгой, но справедливой. Она вырастила Анну одну, после того как родители погибли в аварии. Бабушка не сюсюкала, не баловала, но всегда была рядом. Когда она умерла, Анна осталась одна в этой большой трехкомнатной квартире на окраине. Тогда это казалось тяжелым бременем. Слишком много комнат для одной девушки. Но потом она вышла замуж за Вадима.
Вадим казался тогда надежным. Спокойным. Инженер, работяга, не пьет, не курит. Мама у него вдовья, брат холостой, нужно помогать. Анна согласилась. Она любила Вадима. Или ей казалось, что любит. Ей хотелось семьи, тепла, детского смеха.
Но вместо детского смеха в доме появился Витя. А вместо тепла — постоянный контроль Марии Петровны.
«Временно», — сказали они. «Пока не решим вопрос с жильем». Это было полгода назад. Полгода Анна жила как на пороховой бочке. Каждый день был борьбой за сантиметры пространства.
Мария Петровна не просто жила. Она хозяйничала. Она переставляла мебель. Она выбрасывала старые вещи Анны, считая их хламом. Она критиковала каждую покупку. «Зачем тебе столько платьев?», «Эта крупа дорогая, бери ту, что по акции», «Телевизор слишком громко работает».
Вадим молчал. Он занимал позицию наблюдателя. Когда Анна возмущалась, он говорил: «Ну маме же трудно», «Она старается», «Потерпи немного».
«Немного» превратилось в вечность.
Анна достала из сумочки платок. Нос начал предательски краснеть от холода. Она посмотрела на окна своего дома. Третий этаж. занавески на кухне были задернуты. Там, за стеклом, шла своя жизнь. Жизнь, в которой ее роль постепенно сводилась к функции кошелька и источника жилплощади.
В телефоне пиликнуло. Сообщение от коллеги: «Анна, ты будешь сегодня? Отчет нужно сдать».
Анна вздохнула. Работа. Единственное место, где ее слушали. Где ее мнение имело вес.
«Буду через час», — ответила она.
Вставать не хотелось. Но сидеть здесь, на холоде, тоже не имело смысла. Нужно было возвращаться. Не к ним. К себе. В свое пространство. И что-то менять.
Возвращение прошло тихо. Дверь была закрыта на один оборот. Анна открыла замок, вошла в прихожую. В воздухе висел запах еды. Что-то тушеное, с луком и лавровым листом.
В гостиной работал телевизор. Голос диктора сообщал о ценах на нефть. Анна прошла на кухню. Там никого не было. На столе стояла тарелка, накрытая другой тарелкой. Под ней — остывшая каша и котлета. Записка от Марии Петровны: «Поешь, не злись. Мы же семья».
Анна скомкала записку и выбросила в мусорное ведро. Есть не хотелось. Аппетит пропал еще утром.
Она прошла в свою комнату. Комната была заперта. Ключ лежал в кармане. Это было единственное место, куда Мария Петровна не смела заходить. Анна открыла дверь, вошла, закрыла за собой на замок. Только здесь она могла выдохнуть.
На столе лежали документы. Свидетельство о собственности. Договор купли-продажи. Анна взяла их в руки. Бумага была плотной, холодной.
«Квартира оформлена на меня», — повторила она про себя. — «До брака. Подарок. Никаких долей».
Но в последнее время она стала замечать странные разговоры. Обрывки фраз, которые долетали до нее, когда она входила в комнату. «Прописка», «сроки», «права». Витя часто говорил по телефону с кем-то, понижая голос. Мария Петровна вдруг начала интересоваться юридическими вопросами, спрашивала у соседей, как они делили имущество.
Анна чувствовала неладное. Интуиция, та самая женская intuition, которая никогда не подводила, сигналила тревогу. Они не собирались уезжать. Они планировали остаться. Надолго. Или навсегда.
Вечером Вадим вернулся с работы. Лицо у него было уставшее, серое. Он прошел на кухню, не заходя к Анне. Анна слышала, как он здоровается с матерью, как Витя спрашивает, есть ли новости насчет ипотеки.
«Ипотека», — подумала Анна. — «Они говорят об ипотеке уже полгода. Но никаких документов не показывают».
Анна вышла из комнаты. Вадим сидел за столом, ел суп из большой кастрюли. Мария Петровна сидела рядом, смотрела на него с обожанием. Витя лежал на диване в гостиной, листая ленту в телефоне.
— Вадим, — позвала Анна.
Он обернулся. Ложка замерла у рта.
— Да, Анют?
— Нам нужно поговорить.
— Давай потом. Я устал.
— Нет, сейчас.
Анна села на стул напротив. Мария Петровна напряглась.
— Что случилось? — спросила свекровь.
— Это разговор между мужем и женой, — отрезала Анна. — Мария Петровна, вы можете выйти?
— Я в своей кухне никуда не выйду, — голос свекрови стал жестким. — Что ты задумала?
— Я ничего не задумала. Я хочу понять, что задумали вы.
Вадим опустил ложку.
— Анн, ну что ты опять...
— Вадим, сколько еще будет длиться это «временно»? — Анна смотрела ему в глаза. — Прошло шесть месяцев. Твоя мама переставила всю мебель. Твой брат живет здесь как у себя дома. Они едят мою еду, пользуются моей водой, моим светом. Когда они уедут?
Вадим отвел взгляд.
— Ну... мама говорит, что с их квартирой проблемы. Трубы прорвало. Ремонт затягивается.
— Трубы прорвало полгода назад? — Анна усмехнулась. — И ремонт длится полгода? Вадим, не ври мне. Я звонила твоей тетке вчера. Она сказала, что у вас дома все сухо и тепло.
Наступила тишина. Мария Петровна сжала губы. Витя в гостиной перестал шелестеть телефоном.
— Ты звонила Лидии? — медленно спросил Вадим.
— Да. Я хочу знать правду.
— Какая разница, где они живут? — вмешалась Мария Петровна. — Главное, что мы вместе. Семья должна быть вместе.
— Семья — это я и мой муж, — сказала Анна. — А не его мама и брат. Вы гости. А гости не хозяйничают.
— Мы не гости! — голос свекрови повысился. — Мы родня! Вадим — мой сын! Он имеет право жить где хочет!
— Он имеет право жить со мной, если я этого хочу, — парировала Анна. — Но он не имеет права приводить сюда людей, которые нарушают мой покой.
Вадим встал.
— Хватит, — сказал он. — Я не буду слушать эти разборки. Мама, иди к себе. Анн, успокойся.
— Я не успокоюсь, пока не получу ответ. Когда вы съезжаете?
— Мы никуда не съезжаем, — вдруг сказала Мария Петровна. — Пока не решим вопрос юридически.
Анна замерла.
— Что это значит?
— Это значит, что мы тут живем. И Вадим тут прописан. А значит, у него есть права. И у нас тоже.
— У вас нет никаких прав на эту квартиру, — голос Анны стал ледяным. — Она моя. Личная собственность.
— Посмотрим, — буркнул Витя, появляясь в дверях кухни. — Законы меняются. Если мы тут живем фактически, вкладываемся...
— Вы не вкладываетесь! — крикнула Анна. — Вы не платите за коммуналку! Вы не покупаете еду!
— Мы помогаем по дому! — возмутилась Мария Петровна. — Я готовлю! Я убираю!
— Вы убираете так, что я потом не могу найти свои вещи! Вы готовите то, что мы не едим!
— Неблагодарная ты, Анна, — сказала свекровь, и в голосе ее появились слезы. — Я для тебя стараюсь, а ты...
— Мне не нужно вашего старания! Мне нужно, чтобы вы оставили меня в покое!
Вадим схватил Анну за руку.
— Пойдем в комнату. Не позорься при всех.
Анна выдернула руку.
— Не трогай меня.
Она встала, посмотрела на всех троих. Они сидели вокруг стола, как заговорщики. Три человека против одного.
— У вас есть неделя, — сказала Анна тихо. — Чтобы собрать вещи. И уйти.
— Ты нас выгоняешь? — Вадим побледнел.
— Я возвращаю себе свой дом.
— А как же я? — спросил Вадим. — Ты меня тоже выгоняешь?
Анна посмотрела на мужа. На человека, с которым она прожила пять лет. Которого любила. Которому доверяла.
— Ты взрослый мужчина, Вадим. Решай сам. Или ты со мной, и тогда твоя семья уходит. Или ты с ними, и тогда ты уходишь вместе с ними.
Вадим молчал. Он смотрел на стол, на свою тарелку с супом. Потом на мать. Мария Петровна смотрела на него с ожиданием. Витя скрестил руки на груди.
— Я не могу бросить мать, — наконец сказал Вадим. — Она одна. Ей некуда идти.
— У нее есть квартира, — напомнила Анна. — Которая вдруг стала «неремонтопригодной».
— Там сложно...
— Все сложно, Вадим. Но жизнь состоит из выборов. Ты свой сделал.
Анна повернулась и ушла в свою комнату. Закрыла дверь на ключ. Легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок.
За дверью слышались голоса. Сначала тихие, потом громче. Мария Петровна плакала. Витя ругался. Вадим пытался их успокоить.
Анна закрыла глаза. Ей было больно. Не от того, что они уйдут. А от того, что Вадим выбрал не ее. Он выбрал комфорт. Выбрал роль хорошего сына, которая не требовала от него никаких усилий, кроме как молчать и позволять матери командовать.
Неделя прошла в напряженном молчании. Они не съехали. Мария Петровна продолжала готовить, но теперь еду ставила на стол с вызовом. Витя ходил по квартире в наушниках, громко разговаривая по телефону. Вадим спал на диване в гостиной. В спальню к Анне он не заходил.
Анна чувствовала себя как в осаде. Она приходила с работы, запиралась в комнате. Ела то, что покупала сама, в тайне от всех. Пользовалась ванной только поздно вечером, когда все уже спали.
Но внутри нее зрело решение. Она не могла так жить дальше. Это убивало ее. Не физически, но морально. Она теряла себя. Становилась тенью в собственном доме.
В пятницу вечером она позвонила подруге. Ольге. Ольга работала юристом, была женщиной жесткой, практичной, без лишней сентиментальности.
— Оль, мне нужна помощь, — сказала Анна.
— Что случилось? Муж изменил?
— Хуже. Родственники решили отжать квартиру.
— Так. Рассказывай подробно.
Анна рассказала все. Про прописку, про разговоры, про угрозы.
— Понятно, — сказала Ольга. — Классическая схема. Надеются на авось. На то, что ты испугаешься скандала.
— Я не боюсь скандала. Я бо суда.
— А бояться нечего. Квартира твоя. До брака. Подарок. Никаких совместных вложений они доказать не смогут. Если только не докажут, что делали капитальный ремонт за свой счет.
— Они ничего не делали. Только переклеили обои в коридоре.
— Это не капитальный ремонт. Это косметика. Суд будет на твоей стороне. Но нужно действовать быстро. Пока они не успели ничего натворить.
— Что делать?
— Пиши претензию. Официально. Уведомляй их о выселении. Если не уйдут — подавай в суд. И меняй замки.
— Менять замки?
— Да. Это твоя квартира. Ты имеешь право не пускать туда кого хочешь.
Анна помолчала.
— Они же семья...
— Анна, опомнись, — голос Ольги стал жестким. — Какая это семья? Это оккупанты. Они пользуются твоей добротой. Если ты не остановишь их сейчас, они сядут тебе на шею и ноги свесят. Ты хочешь всю жизнь кормить Витю и терпеть маму мужа?
— Нет.
— Тогда действуй.
В субботу утром Анна вышла из комнаты рано. На кухне было тихо. Мария Петровна еще спала. Витя тоже. Вадим сидел на кухне, пил кофе.
Анна положила на стол конверт.
— Что это? — спросил Вадим.
— Официальное уведомление. О том, что вы должны освободить жилое помещение в течение семи дней.
Вадим побледнел.
— Ты серьезно?
— Абсолютно.
— Анн, ты с ума сошла. Это же мама.
— Это моя квартира, Вадим. И я больше не могу жить в общежитии.
— Ты не можешь просто выгнать нас на улицу!
— Вы не на улице. У вас есть жилье.
— Там ремонт!
— Делайте ремонт. Но не за мой счет.
Вадим встал, лицо его покраснело.
— Ты думаешь только о себе! Тебе плевать на наши проблемы!
— Мне плевать на ваши проблемы, которые вы создали сами, — ответила Анна. — Я решала ваши проблемы полгода. Теперь ваша очередь.
Из комнаты вышла Мария Петровна. Увидела конверт.
— Что это? — спросила она.
— Повестка, — сказала Анна. — Если вы не уедете добровольно, я подаю в суд. И вызову приставов.
— Ты посмеешь? — глаза свекрови расширились. — Я тебя вырастила... то есть, я для тебя...
— Вы ничего для меня не делали, — перебила Анна. — Вы делали все для себя. Используя меня.
— Вадим! — закричала Мария Петровна. — Ты позволишь ей так говорить?
Вадим смотрел на Анну. В его глазах была злость. И обида.
— Ты разрушаешь семью, — сказал он тихо. — Из-за каких-то стен.
— Это не стены, Вадим. Это моя жизнь. И ты в ней лишний, если выбираешь их.
— Я выбираю мать, — сказал Вадим. — Прости.
— Я не прощу, — сказала Анна. — И не жду. Собирайте вещи.
Она повернулась и ушла. В комнате она села на пол. Дрожащими руками достала телефон. Набрала номер locksmith.
— Здравствуйте. Мне нужно заменить замки. Сегодня. Срочно.
Замок меняли два часа. Мастер возился, что-то сверлил, стучал. Мария Петровна ходила вокруг, причитала, звонила кому-то. Витя сидел в комнате с закрытой дверью. Вадим ушел на работу, не попрощавшись.
Когда мастер ушел, Анна осталась одна в прихожей. В руке был новый ключ. Холодный, металлический.
Она подошла к двери гостиной. Постучала.
— Что? — голос Вити.
— Вещи собирайте. Замки сменили. Когда вернетесь — ключей у вас не будет.
— Ты не можешь! — заорал Витя. — Это самоуправство!
— Это защита собственности, — ответила Анна. — У вас есть время до вечера. Потом я вызову полицию.
Она ушла на работу. Весь день не могла сосредоточиться. Руки дрожали. Коллеги спрашивали, что случилось. Она говорила, что голова болит.
Вечером она возвращалась домой с тяжелым сердцем. Подъезд был темным. Лампочка на площадке перегорела. Анна поднялась на третий этаж.
У двери стояли чемоданы. Три больших сумки и коробка с посудой. Двери квартиры были закрыты. Их не было дома.
Анна открыла замок. Вошла. В квартире было тихо. Слишком тихо. На кухне на столе лежала записка.
«Будь ты проклята. Сын из-за тебя пропадет. Ты одна сгниешь в этой клетке».
Анна скомкала записку. Выбросила в мусорное ведро.
Она обошла квартиру. В ванной было чисто. Слишком чисто. Они вымыли все, чтобы не оставить ни следа. В комнате Вадима было пусто. Только кровать и шкаф. Шкаф они забрали.
Анна села на диван в гостиной. Посмотрела вокруг. Пустые стены. Обои, которые клеила Мария Петровна, теперь казались чужими. Бежевые, с цветочками. Анна их ненавидела.
«Переклею», — подумала она. — «Все переклею. Перекрашу. Переставлю».
Она встала, прошла на кухню. Открыла холодильник. Пусто. Только банка с соленьями, которую они забыли. Анна взяла банку, понюхала. Пахло укропом и чесноком.
Она открыла кран. Вода шумела. Чистая, холодная.
Анна налила стакан воды. Выпила.
Впервые за полгода она была одна. В своей квартире. Без чужих взглядов. Без чужих советов. Без чужих запахов.
Ей стало страшно. Тишина давила на уши. Но одновременно с этим пришло облегчение. Глубокое, физическое облегчение. Плечи расправились. Дыхание стало ровным.
Она достала телефон. Набрала Вадима.
— Алло, — голос у него был уставший.
— Вы уехали? — спросила Анна.
— Да. Мама у соседки живет. Я у нее. Витя у друга.
— Хорошо.
— Анн... — помолчал он. — Ты правда думаешь, что так правильно?
— Я думаю, что так честно, — ответила Анна. — Ты выбрал их. Живи с ними.
— Они давят на меня. Мама требует, чтобы я подал на раздел.
Анна замерла.
— На раздел? Чего?
— Квартиры. Говорит, что мы тут жили, вкладывались...
— Пусть подают, — сказала Анна. — Я готова.
— Анн, не надо суда. Давай договоримся.
— О чем? О том, что я отдам вам часть моего дома? Нет, Вадим. Этого не будет.
— Ты жесткая.
— Я защищаю себя. Ты должен был защищать меня. Но не стал.
— Я не мог...
— Мог. Но не захотел. Прощай, Вадим.
Она положила трубку. Больше не хотелось говорить.
Суд назначили через месяц. Анна готовилась тщательно. Собрала все документы. Договоры, чеки, квитанции об оплате коммуналки. Все было на ее имя.
Ольга, подруга-юрист, сказала:
— Дело выигрышное. Но они будут тянуть. Искать лазейки.
— Пусть ищут, — сказала Анна. — Мне терять нечего.
В день суда Анна оделась строго. Черный костюм, белая блузка. Волосы собрала в пучок. Она хотела выглядеть уверенно. Хотя внутри все сжималось.
В коридоре суда было людно. Пахло старой бумагой и пылью. Люди сидели на скамейках, ждали вызова.
Вадим пришел с матерью. Мария Петровна выглядела постаревшей. Лицо в морщинах, глаза злые. Витя стоял рядом, хмурый.
Они не поздоровались.
Заседание началось. Судья, женщина сухая и деловая, спросила суть претензий.
Адвокат семьи Вадима (нанятый на какие-то деньги, которые Анна не хотела знать) начал говорить о том, что его клиенты проживали в квартире длительное время, вели совместное хозяйство, делали улучшения.
— Какие улучшения? — спросила Анна.
— Обои, — сказал адвокат. — Замена сантехники.
— Обои клеила я, — сказала Анна. — Сантехнику меняла я. Вот чеки.
Она положила на стол стопку бумаг.
Судья посмотрела документы.
— Истец утверждает, что квартира была приобретена в браке?
— Нет, до брака, — сказал адвокат. — Но супруги вели общее хозяйство.
— Квартира оформлена на ответчика как личная собственность, — заметила судья. — Есть брачный договор?
— Нет.
— Тогда претензии необоснованны. Проживание родственников не дает прав на собственность.
Мария Петровна вскочила.
— Она нас выгнала! На улицу! Без копейки!
— У вас есть свое жилье, — сказала Анна спокойно. — Вы просто не хотели там жить.
— Там плохо!
— Это ваши проблемы.
Судья постучала молотком.
— Прошу тишины. Решение будет объявлено через неделю.
Неделя тянулась бесконечно. Анна не спала ночами. Думала о разных вариантах. Что если суд решит иначе? Что если они найдут каких-то свидетелей?
Но Ольга успокаивала:
— Закон на твоей стороне. Не переживай.
В назначенный день Анна снова пришла в суд. Вадим был один. Матери и брата не было.
Судья зачитала решение.
— Иск отклонить. Квартира является личной собственностью ответчика. Истец не предоставил доказательств совместных вложений.
Анна выдохнула. Ноги стали ватными. Она оперлась о спинку стула.
Вадим смотрел в пол.
— Все, — сказал он. — Кончено.
— Да, — сказала Анна. — Кончено.
Они вышли из здания суда. На улице шел снег. Крупные хлопья падали на асфальт, таяли.
— Анн, — позвал Вадим.
Она остановилась.
— Что?
— Прости.
— За что?
— За все. За маму. За Витю. За то, что не защитил.
— Поздно, Вадим.
— Я знаю. Но... я хотел сказать. Я не вернусь к ним. Сниму квартиру.
— Это твое дело.
— А мы... мы не можем попробовать снова?
Анна посмотрела на него. На человека, который предал ее ради спокойствия. Который позволил матери унижать ее.
— Нет, — сказала она. — Мы не можем. Доверие как стекло. Разбил — не склеишь.
— Я люблю тебя, — тихо сказал Вадим.
— Ты любишь комфорт, — ответила Анна. — А я люблю себя. Прощай.
Она повернулась и пошла к метро. Снег засыпал волосы, ресницы. Было холодно, но Анна не чувствовала холода. Внутри горел огонь. Огонь свободы.
Прошло полгода.
Анна сделала ремонт. Сняла бежевые обои. Покрасила стены в светло-серый цвет. Купила новую мебель. Простую, функциональную. Без лишнего декора.
Квартира преобразилась. Стала светлее. Просторнее.
Анна научилась жить одна. Поначалу было трудно. Тишина давила. Казалось, что кто-то должен войти, сказать слово, хлопнуть дверью. Но постепенно тишина стала другом.
Она начала ходить в театр. В кино. Встречаться с друзьями. Раньше она не могла уйти из дома, потому что «надо быть дома, вдруг что». Теперь она уходила, когда хотела. Запирала дверь и знала, что никто не придет, не откроет своим ключом, не начнет хозяйничать.
Вадим звонил пару раз. Потом перестал. Ольга сказала, что он снимает комнату на другом конце города. Работает. Мать с ним не живет. Вернулась в свою квартиру. Говорят, смирилась.
Анна не спрашивала подробностей. Ей было все равно.
Однажды вечером она сидела на кухне. Пила чай. На столе лежала книга. В окне отражался свет фонаря.
Анна подумала о том, что семья — это не всегда кровь. Не всегда общая фамилия. Иногда семья — это ты сам. И твое пространство. И твое право сказать «нет».
Она улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка была искренней. Не для кого-то. Для себя.
В дверь позвонили.
Анна нахмурилась. Кто мог прийти в десять вечера?
Она подошла к двери. Посмотрела в глазок. На площадке стояла соседка, бабушка Зина.
Анна открыла.
— Здравствуйте, Анна Сергеевна, — сказала соседка. — Извините, что поздно. У меня тут... свет моргает. Не знаете, у вас тоже?
— Нет, у меня нормально, — ответила Анна. — Может, в подъезде?
— Наверное. Спасибо. А то я одна, боюсь.
— Давайте я посмотрю щиток, — предложила Анна. — У меня отец электриком был, я немного понимаю.
— Ой, спасибо вам большое. А то эти... новые жильцы, знаете, какие...
Анна кивнула. Она знала. В подъезде сменилось много жильцов. Но она чувствовала себя здесь уверенно. Это был ее дом. Ее крепость.
Она вышла в подъезд, проверила щиток. Контакт отошел. Поправила. Свет загорелся ровно.
— Спасибо, родная, — сказала бабушка Зина. — Вы такая хозяйственная. Не то что некоторые.
— Будьте здоровы, — сказала Анна и закрыла дверь.
Вернулась на кухню. Села. Допила чай.
На столе лежал блокнот. Анна открыла его. На чистой странице написала:
«Дом — это не стены. Дом — это состояние души. Когда ты дома, ты в безопасности. Когда ты не дома — ты везде чужой».
Она закрыла блокнот. Выключила свет. Пошла в спальню.
Легла в кровать. Под одеялом было тепло. Подушка пахла лавандой.
Анна закрыла глаза. Ей снился сон. Большой дом. Много комнат. Везде свет. И никого лишнего. Только она. И тишина.
Утром она проснулась от запаха кофе. Своего кофе. Который она варила сама. В своей турке. На своей плите.
На кухне было чисто. Посуда стояла так, как она поставила. Никто не переставил банки. Никто не оставил грязную кружку.
Анна села за стол. Посмотрела в окно. Солнце всходило над городом. Золотило крыши.
«Хорошее утро», — подумала она.
И это было правда.
История эта могла бы закончиться трагедией. Многие ломаются под давлением родственников. Многие отдают часть себя, чтобы сохранить мир. Но мир, купленный ценой самоуничижения, не стоит ничего.
Анна поняла это поздно. Но лучше поздно, чем никогда.
Она не стала злой. Она стала твердой. Научилась говорить «нет». Научилась защищать свои интересы. И в этом не было эгоизма. В этом было уважение к себе.
Вадим, говорят, женился снова. На девушке, которая тоже любила порядок. Говорят, у них все хорошо. Анна не завидовала. У каждого своя дорога.
Мария Петровна состарилась. Стала тише. Перестала командовать. Жизнь научила ее, что нельзя управлять всеми.
Витя нашел работу. Не бог весть какую, но работу. Стал самостоятельнее.
А жизнь Анны продолжалась. Она работала. Путешествовала. Влюблялась. Осторожно. Избирательно.
Но квартиру не отдала никому. Это было ее основание. Ее фундамент.
Иногда, проходя мимо дома, где они жили раньше, она останавливалась. Смотрела на окна. Третий этаж.
«Там была война», — думала она. — «Но я выиграла».
Не над людьми. Над обстоятельствами. Над страхом остаться одной.
Однажды она встретила Ольгу. Подруга спросила:
— Не жалеешь?
— О чем?
— Что развелась. Что выгнала их.
Анна подумала.
— Нет. Я приобрела себя. Это лучшая покупка в жизни.
Ольга улыбнулась.
— Ты права.
Они пошли пить кофе. В кафе было шумно, весело. Анна смеялась. Громко. Не боясь, что кто-то сделает замечание.
Это и была свобода. Не громкая. Не показная. Внутренняя.
Когда ты можешь быть собой. В своем доме. В своей жизни.
Без оглядки. Без страха. Без чужих теней на стенах.
Анна допила кофе. Встала.
— Пойдем, — сказала она. — У меня еще дел много.
— Куда спешишь?
— Жить, — ответила Анна.
И они вышли на улицу. В большой, шумный, сложный город. Где у каждого своя борьба. И своя победа.
Анна шла уверенно. Шаг ее был твердым. Каблуки стучали по асфальту. Ритмично. Как сердце.
Как жизнь.
Которая продолжается.
Несмотря ни на что.
Конец.