— Ты нормальный вообще, Максим? Ты хочешь мою дачу переписать на твою мать — и называешь это “по-семейному”?
Полина сказала это спокойно, даже без повышенных нот, и от этого фраза вышла особенно неприятной — как холодная ложка по зубам. Она стояла у мойки, вытирала тарелки и смотрела не на Максима, а на его отражение в стекле кухонного шкафчика: взрослый мужчина, почти сорок, футболка с растянутым воротом, взгляд, которым обычно смотрят на курьеров: “ну давай, быстрее, я занят”.
Максим сидел на краю дивана в кухне-гостиной — их гордость, “студия”, как он любил говорить друзьям, хотя это была обычная двушка, просто стену снесли, а вместе со стеной — половину здравого смысла. В руке у него был пульт, на экране два бодрых ведущих спорили о пробках на МКАДе так, будто от их бодрости зависит судьба страны.
— Полин, ну не начинай, — протянул он, не отрывая глаз. — Ты сразу… “нормальный”, “не нормальный”. Я же объяснял.
— Ты объяснял, — кивнула она. — Объяснял так, как обычно объясняешь: “мама сказала”, “мама попросила”, “маме надо”. А где тут я — ты не уточнял.
Она поставила тарелку на сушку. Сушилка дрогнула, металлические прутья звякнули, будто тоже возмутились.
— Она опять звонила, — добавила Полина, как бы между делом, хотя ничего “между делом” уже не оставалось. — Сказала, что у неё пропала курица. Из холодильника. Представляешь? Курицу украли. В квартире. В которой, кроме неё, никто не живёт.
Максим наконец повернулся.
— Может, выкинула. Или перепутала. Она же… ну… женщина пожилая.
— Пожилая женщина — это когда платок и дача. А твоя мать — это когда шантаж и спектакль. И всегда с реквизитом. Сегодня реквизит — курица.
Максим встал, прошёлся до чайника, налил себе воды. Пил долго, тянул паузу, как резину на рогатке.
— Полин, я не понимаю, зачем ты так. Она просто… одна. Ей скучно. Ей хочется чувствовать, что у неё есть семья.
— У неё есть семья. Ты. И я — пока ещё, если ты не заметил.
Он тяжело выдохнул — так, будто это ему сейчас приходится вытирать посуду, а не ей.
— Она просит оформить дачу на неё. Временно. Чтобы ей было проще с бумагами. Ну… там налоги, вся эта фигня. Ты же сама знаешь, как сейчас всё.
Полина медленно вытерла руки, повесила полотенце на крючок. Села на табурет. Села так, чтобы он понял: сейчас будет разговор, который нельзя “перетерпеть”, как противного соседа в лифте.
— Максим. Дача — моя. Её мне подарила бабушка. Не тебе. Не вашей “семье”. Мне.
— Ну да, но мы же вместе туда ездили…
— Мы вместе туда ездили, потому что я тебя звала. И потому что ты любишь командовать: “тут копай, тут ставь, тут я придумал”. Только когда надо было покупать доски и саморезы, ты внезапно становился философом: “давай потом, денег нет”.
Максим уставился на неё обиженно.
— Ты опять всё сводишь к деньгам.
— А к чему мне это сводить? — Полина усмехнулась. — К любви? Ты хочешь сказать, это любовь — когда ты тащишь меня в МФЦ переписывать моё имущество на твою мать?
Максим сел обратно, будто у него резко выключили ноги.
— Ты драматизируешь. Я просто хочу, чтобы все были спокойны.
— Чтобы кто был спокойный? Твоя мать?
Он молчал, и это молчание было честнее любых слов.
Полина поднялась, подошла к окну. За стеклом — серый февральный двор, припаркованные машины, скамейка под снегом, детская площадка, где ни одного ребёнка: все дома, у всех “занято”. В соседнем окне женщина вынимала из духовки что-то аппетитное и жизненное — и Полина вдруг подумала, что завидует даже ей, потому что у той, возможно, нет человека, который приходит и говорит: “давай перепишем твой воздух на мою маму”.
— Слушай, — сказала она тихо. — А ты уже ей пообещал, да?
Максим помедлил. На секунду. Но этого хватило.
— Полин, это же мама. Я… я сказал, что мы обсудим. Она так просила…
— То есть ты уже пошёл в “мы”, — Полина повернулась. — В “мы обсудим”, как будто я — твой напарник по рыбалке. А не человек, который имеет право сказать “нет”.
Максим, не глядя, нажал на пульт. Телевизор сменил картинку на рекламу. Там счастливая семья выбирала кухню: “чтобы всем было удобно”. Полина хмыкнула — рекламе бы к ним, на один вечер.
— Полин, ну… — начал он устало. — Давай не будем ругаться. Нам ещё ипотеку платить.
— Вот! — Полина подняла руку. — Ипотека. Наконец-то живое слово. Ипотека — общая. А дача — почему-то “семейная”, когда твоей маме надо. Интересная арифметика.
Максим поморщился.
— Ты сейчас как бухгалтер.
— Лучше бухгалтер, чем бесплатная мебель.
Она пошла в спальню и закрыла дверь. Не хлопнула, нет. Просто закрыла — ровно так, как закрывают крышку на кастрюле: “всё, кипение кончилось, дальше вы сами”.
На кровати лежал плед с катышками — он покупался “на дачу”, но так и остался дома. Полина села, уткнулась лбом в колени и впервые за вечер почувствовала не злость даже, а странную усталость. Как будто она долго несла пакет с арбузом и вдруг поняла: арбуз не её, пакет дырявый, а всем вокруг почему-то нормально.
Телефон на тумбочке мигнул. Сообщение от Максима: “Не надо обижаться. Поговорим”.
Она ничего не ответила. Не потому что “играла”. Потому что не знала, как говорить с человеком, который хочет, чтобы ты улыбалась в момент, когда тебя пытаются аккуратно вынести из собственной жизни.
— Полечка, ты мне только скажи честно, — голос бабушки Нины был такой, как у людей, которые в жизни не просили “по-хорошему”, а говорили прямо, чтобы всем всё было ясно. — Этот твой Максим совсем с ума съехал? Или он всегда был таким, просто ты его не рассматривала?
Полина лежала на диване в гостиной, укрывшись пледом, как щитом. На кухне тихо тикали часы, будто считали, сколько раз она ещё потерпит.
— Он говорит, “временно”, — ответила Полина. — Типа так проще. Типа мама будет “спокойней”.
— Спокойней она будет, когда у неё под рукой будет всё. И ключи, и бумаги, и ты — где-то на скамейке, а лучше — вообще не в кадре.
Полина усмехнулась, но не весело.
— Баб, ну ты тоже… Может, я накручиваю?
— Ты накручиваешь только себе нервную верёвку, — отрезала Нина. — А они тебя уже тянут, как бельё на верёвке: туда-сюда. Поля, послушай старую женщину. Когда тебя просят “уступить ради семьи” — это значит, что ты мешаешь им быть удобными.
— Он не плохой, — тихо сказала Полина. — Он… слабый.
— Слабый — это когда в сумке две бутылки воды и тяжело. А когда человек выбирает, кому удобно, а кому нет — это не слабость. Это выбор.
Полина молчала, слушала, как бабушка дышит в трубку — спокойно, без пафоса. Бабушка всегда умела говорить так, будто рядом сидит. И от этого становилось стыдно за своё “может, я накручиваю”.
— Она ко мне приходила, — призналась Полина.
— Куда “приходила”?
— Домой. Без звонка. Просто вошла, как будто у неё тут карточка от домофона.
— А у неё есть карточка?
Полина вспомнила, как Максим однажды “на всякий случай” дал матери ключи: “ну мало ли”. Тогда это казалось бытовой мелочью. Теперь — как будто ей выдали пропуск в чужую жизнь.
— Кажется, да, — сказала она.
— Поля, — бабушка выдохнула. — Ты мне только одно скажи: ты ещё хочешь быть в этой истории? Или ты хочешь жить?
Полина закрыла глаза. Вопрос был простой, почти грубый. Но именно такие вопросы и вытаскивают человека из болота, потому что в болоте не до философии — там надо понять, куда ставить ногу.
— Я не знаю, — честно ответила она. — Я… привыкла.
— Привычка — это когда чай без сахара. А не когда тебя вытирают об коврик.
Полина улыбнулась. Бабушкины выражения были её личной терапией.
— Приезжай ко мне завтра, — сказала Нина. — Поговорим нормально. И документы на дачу захвати.
— Зачем?
— Затем, что если кто-то уже бегает вокруг твоих документов, тебе надо бегать быстрее.
Ирина Викторовна появилась у них в воскресенье. Не как гостья — как проверка. В пальто, в сапогах, с пакетом, в котором что-то шуршало и звякало, будто она несла доказательства собственной правоты.
Полина как раз вытирала стол — привычка осталась после бабушки: “стол должен быть чистый, чтобы на нём можно было разговаривать”. И вот — разговаривать пришлось.
— Полечка, — Ирина Викторовна произнесла это так, будто они с Полиной вместе учились в школе и делили один пенал. — Я решила зайти. По-женски поговорить.
— У нас принято звонить, — ответила Полина.
— Ой, ну что ты… — Ирина Викторовна махнула рукой. — Я же не чужая. Я — мать Максима.
Она сняла пальто и… не повесила его. Положила на спинку стула, как будто хозяйка здесь она. Села. Осмотрела кухню так, как в телевизионных ремонтах осматривают чужую плитку: “ну… старались”.
— Максим сказал, ты сомневаешься, — продолжила она. — Это, конечно, странно. Мы же семья. В семье всё… ну… общее.
— В семье бывает общее, — сказала Полина, удерживая голос ровным. — Но не всё. И уж точно не то, что мне подарили.
Ирина Викторовна улыбнулась — узко, тонко. Улыбка была не для радости, а для демонстрации зубов.
— Поля, ты девочка неглупая. Давай без этих… принципов. Принципы хороши в юности. А потом жизнь начинается.
— Жизнь у меня началась, когда я перестала быть “девочкой”, — сухо ответила Полина. — И когда поняла, что меня можно уважать без оформления на кого-то чего-то.
— Ой, уважение… — Ирина Викторовна наклонилась к ней. — Ты думаешь, уважение дают просто так? Его заслуживают.
Полина посмотрела на неё внимательно. И вдруг увидела: Ирина Викторовна не была “монстром”. Она была человеком, который всю жизнь жил в режиме “борьбы за место”. Она боролась за место рядом с сыном, рядом с его временем, рядом с его деньгами. И место это она считала своим по праву рождения. А Полина для неё была временной деталью, как сезонная шина.
— А я что, по-вашему, не заслужила? — спросила Полина.
— Ты… — Ирина Викторовна сделала паузу, словно выбирала, насколько грубо можно. — Ты стараешься. Но ты не наша. У нас в семье женщины всегда были… проще. Не такие самостоятельные. Они понимали, что мужчина — опора. А ты всё сама, сама. И вот до чего дошло: споришь с матерью мужа.
— Я спорю не с матерью мужа, — сказала Полина. — Я спорю с человеком, который пришёл забрать моё.
— Никто не забирает! — Ирина Викторовна повысила голос. — Ты всё переворачиваешь. Оформим — и всё.
— И всё что?
— И всё! — она уже почти кричала. — Будет порядок. Я буду заниматься участком. Я хочу там… отдыхать. Я хочу там устроить всё, как надо. А то вы ездите раз в месяц, забор не доделали, всё через пень.
Полина усмехнулась.
— Так забор “через пень” — потому что ваш сын обещал “в следующие выходные” уже год.
— Не смей, — Ирина Викторовна резко встала. — Не смей говорить про Максима так. Он у меня хороший. Он у меня единственный.
— И поэтому вы его держите на коротком поводке? — Полина тоже поднялась. — Чтобы он никуда не дёрнулся?
Ирина Викторовна побледнела, но глаза у неё загорелись, как у человека, которому наконец-то дали повод устроить представление.
— Значит так, — сказала она, чеканя слова. — Или ты оформляешь дачу, или…
— Или что? — Полина наклонила голову.
— Или я тебе устрою такую жизнь, что ты сама уйдёшь. Поняла?
Сказано было без намёка, без театра. Просто голая угроза. Полина почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха даже, а от неожиданной ясности: вот оно. Вот ради чего всё. Не ради “налогов”. Не ради “удобства”. Ради власти.
— Выйдите, — сказала Полина тихо.
— Что?
— Выйдите из моей квартиры. Сейчас.
— Это квартира моего сына! — выкрикнула Ирина Викторовна. — И он тут хозяин!
— В ипотеке хозяев не бывает, — ответила Полина. — Там банк хозяин.
Ирина Викторовна на секунду растерялась — видимо, ипотека была тем единственным, что она не могла победить одним криком. Но тут же собралась.
— Максим узнает, как ты со мной разговаривала, — прошипела она. — И тогда посмотрим, кто тут останется.
Полина открыла дверь.
— До свидания.
Ирина Викторовна вышла медленно, специально. На лестничной клетке обернулась:
— Ты думаешь, ты победила? Ты ничего не понимаешь.
Полина закрыла дверь. И впервые за долгое время почувствовала не злость и не обиду, а странное спокойствие, как после того, как поставил точку в предложении, которое давно тянулось.
Максим пришёл вечером с таким лицом, будто его обманули в магазине: обещали одно, а выдали другое.
— Что ты устроила? — начал он с порога, даже куртку не сняв. — Мама мне звонит, рыдает. Говорит, ты её выгнала. Ты совсем?
Полина стояла у плиты. Варила гречку. Самое мирное блюдо на свете — и то сейчас казалось оружием, потому что гречка не любит истерики.
— Я её попросила уйти, — сказала она. — Она пришла без звонка и стала мне угрожать.
— Она не угрожала, — Максим замахал руками. — Ты всё воспринимаешь… слишком остро. Она просто переживает.
— Она сказала: “устрою такую жизнь, что ты сама уйдёшь”. Это как называется? Забота?
Максим отвернулся. Снял куртку, бросил на стул. Руки у него дрожали — не от страха, от раздражения. Ему было неудобно, когда реальность называли словами.
— Полина, ты вообще думаешь, что говоришь? Это моя мать.
— А я твоя жена.
— Да, но…
Вот это “но” всегда было у них третьим жильцом. “Я тебя люблю, но…” “Мы семья, но…” “Ты права, но…” “Мама, но…” И всегда “но” стояло между Полиной и Максимом как столб посреди дороги.
— Ты правда хочешь из-за дачи разрушить наш брак? — выдохнул Максим.
Полина выключила плиту. Медленно. Чтобы не сказать лишнего сразу, чтобы не сорваться. Потом повернулась.
— Наш брак разрушает не дача. Его разрушает то, что ты выбираешь её. Каждый раз.
— Я никого не выбираю! — закричал он. — Я просто пытаюсь, чтобы всем было нормально!
— Всем — это ей и тебе? — Полина подошла ближе. — А мне? Мне “нормально” когда будет?
Максим опустил глаза.
— Ты тоже могла бы… быть мягче.
Полина усмехнулась.
— Конечно. Я же женщина. Я должна быть мягкой. Особенно когда меня выталкивают.
Он поднял на неё взгляд — злой, обиженный.
— Ты эгоистка, Полина. Ты думаешь только о себе.
Полина молчала секунду. Потом сказала тихо:
— Наконец-то.
Максим моргнул.
— Что “наконец-то”?
— Наконец-то я начала думать о себе, — повторила она. — Потому что до этого я думала о вашей “семье”. И знаешь что? В вашей семье мне места нет.
— Да что ты несёшь… — Максим махнул рукой. — Ты всё усложняешь.
— Я не усложняю, — сказала Полина. — Я упрощаю.
Она взяла тарелку, положила гречку. Поставила перед ним.
— Ешь.
Максим посмотрел на тарелку так, будто она ему предложила подписать признание.
— Не буду.
— Твоё право. Как и моё.
Он ушёл в комнату, хлопнул дверью. Полина осталась на кухне, села и вдруг поняла: она не плачет. Не потому что “сильная”. А потому что устала плакать за двоих.
На следующий день она поехала к бабушке Нине.
Бабушка жила в старой пятиэтажке на окраине. Подъезд пах кошками, влажной тряпкой и чужими разговорами. На стене лифта — объявление: “СОСЕДИ! НЕ БРОСАЙТЕ БЫЧКИ В ОКНО”. Полина подумала, что это лучший лозунг для семейной жизни: “не бросайте бычки”, то есть не делайте мелкую гадость, от которой потом всем воняет.
Нина встретила её в халате и с мокрыми руками — мыла яблоки.
— Ну? — спросила она сразу, без прелюдий. — Рассказывай.
Полина рассказала всё: про “временно”, про угрозы, про то, как Максим сказал “эгоистка”. Бабушка слушала молча, только хмыкала в нужных местах, как опытный водитель на плохой дороге.
— А документы на дачу где? — спросила она в конце.
— Дома. В папке.
— И кто ещё знает, где папка?
Полина задумалась. И похолодела.
— Максим… наверное.
— “Наверное” — плохое слово, — Нина вытерла руки и пошла в комнату, достала с полки старый блокнот. — Слушай меня. В таких историях люди внезапно становятся очень ловкими. И очень “случайными”.
Полина села на стул, как школьница, которую вызвали к директору.
— Что делать?
— Делать так, чтобы у тебя было действие, а не ожидание, — сказала Нина. — Ты можешь либо сидеть и смотреть, как они тебя обрабатывают, либо ты можешь поставить точку.
— Какую точку?
Нина посмотрела на неё внимательно.
— Тебе эта дача нужна?
Полина сразу хотела сказать “да”, но поймала себя на том, что дача была для неё не столько землёй, сколько символом: бабушкино “держись”, её собственное “у меня есть своё”. И вот это “своё” сейчас пытались отнять.
— Нужна, — сказала она.
— Тогда ты её защищаешь. Но не словами. Документами. И решениями.
— Какими?
Нина постучала пальцем по столу.
— Например, продать.
Полина вздрогнула.
— Продать?
— Да. Раз ты видишь, что вокруг неё уже идёт охота, лучше перевести это в то, что они не смогут у тебя вырвать. Деньги они тоже попытаются вырвать, но деньги проще спрятать, чем участок.
Полина смотрела на бабушку, как на человека, который предлагает бросить всё и уехать в другой город. И вдруг поняла: бабушка не предлагала “убежать”. Бабушка предлагала выйти из ловушки.
— Это будет… подло? — тихо спросила Полина.
Нина фыркнула.
— Подло — это когда на тебя давят и называют это “семьёй”. А когда ты спасешь своё — это не подлость. Это санитария.
Полина сидела, крутила чашку в руках. Чай остывал. Она думала о том, как Максим будет кричать. Как Ирина Викторовна устроит спектакль. Как соседи будут шептаться.
И вдруг поймала себя на мысли: она уже боится не их крика, а своей привычки уступать.
— Если я продам… — начала Полина.
— Ты не “если”, — сказала Нина. — Ты решай. Либо ты живёшь своей жизнью, либо ты живёшь в их сценарии.
Вернувшись домой, Полина первым делом открыла шкаф и достала папку. Папка лежала на месте, но её угол был чуть смят — как будто её недавно вытаскивали и торопливо возвращали.
У Полины затряслись руки.
Она не стала устраивать сцен. Не стала ждать, пока Максим придёт. Она просто села за ноутбук и начала искать объявления: “куплю участок”, “срочно”, “без посредников”.
Телефон звонил. Она не брала. Потом пришло сообщение от Максима: “Мама просит завтра поехать к нотариусу. Просто поговорить. Без истерик”.
“Без истерик”, — повторила Полина про себя. Это было смешно. У Ирины Викторовны “без истерик” означало “истерика будет, но ты молчи”.
Она написала в ответ одно слово: “Нет”.
Через минуту пришло: “Ты что творишь?”
Полина не ответила.
Покупатель нашёлся быстрее, чем ей хотелось бы — и от этого было особенно противно. Мужчина с короткой стрижкой, голос уверенный, говорил быстро, без “сюсюканья”, прямо:
— Мне участок нужен под строительство. Документы чистые?
— Чистые, — сказала Полина. — Дарение от бабушки.
— Отлично. Смотрите: цена такая. Если подходит — оформляем быстро.
Полина сидела на кухне, смотрела на стену, на магнитики, которые они привозили с редких поездок. “Казань”, “Сочи”, “Суздаль”. Всё было из серии “поживём потом”. И вот это “потом” не наступало, потому что каждый раз в их жизнь влезало “мама”.
— Подходит, — сказала Полина неожиданно для себя.
И внутри у неё щёлкнуло. Как выключатель: свет погас в старой комнате и включился в новой.
Она поехала с бабушкой Ниной к юристу. Подписывала бумаги, слушала сухие формулировки, которые звучали как заклинания: “стороны договорились”, “обязательства”, “передача”.
Нина стояла рядом и держала Полину за локоть, будто поддерживала не физически, а морально: “ты не одна”.
Когда всё закончилось, Полина вышла на улицу и вдохнула воздух. Он был холодный, городской, с выхлопами. Но в нём было главное: свобода.
Максим ворвался домой вечером, хлопнув дверью так, что с вешалки упал зонт.
Полина стояла у окна и говорила по телефону — спокойно, ровно, как будто обсуждала не переворот в жизни, а доставку воды.
— Да, Нин, всё подписали. Деньги завтра придут. Спасибо.
Она положила трубку и повернулась.
Максим стоял в коридоре с лицом человека, который привык, что мир подстраивается под его “ну давай потом”, а тут вдруг мир сказал “нет”.
— Ты продала дачу?! — выдохнул он.
— Да.
— Без меня?!
— Без тебя.
— Ты… ты специально? Чтобы насолить маме?
Полина прошла на кухню, села. Она почему-то не чувствовала ни удовольствия, ни злорадства. Только усталость. И облегчение — тихое, как после того, как снял тесные сапоги.
— Не чтобы насолить, — сказала она. — Чтобы не дать вам вытереть об меня ноги.
— Это была наша дача! — Максим стукнул ладонью по столу.
— Нет, Максим. Это была моя дача. Ты просто привык, что всё, что рядом с тобой, автоматически “наше”.
Максим открыл рот, закрыл. Потом сел напротив. Глаза у него стали растерянные.
— Ты понимаешь, что ты сделала? Мама…
— Мама переживёт, — перебила Полина. — У неё талант выживать в любых обстоятельствах.
— Полин, ну… мы же… — он запнулся. — Мы же планировали. Квартиру побольше. Ремонт.
Полина кивнула.
— Я планировала. А ты — откладывал. И параллельно решал с мамой, как будет удобнее вам двоим.
Максим побледнел.
— Ты что, думаешь, я против тебя?
Полина посмотрела на него внимательно.
— Я думаю, ты за себя. И за маму. А я — в лучшем случае, “потом”.
Максим вскочил.
— Да что ты такое говоришь! Я тебя люблю!
Полина улыбнулась. Не зло. Скорее устало.
— Любовь — это не когда ты говоришь “люблю” и тут же ведёшь меня переписывать моё имущество на другого человека. Любовь — это когда ты защищаешь. Хоть раз.
Максим выдохнул, сел обратно, потер лицо ладонями.
— Я… не думал, что всё так…
— Вот именно, — сказала Полина. — Ты не думал. А я устала жить в твоем “не думал”.
Он поднял голову.
— И что теперь?
Полина достала из сумки папку — теперь уже с другими бумагами. Положила на стол.
— Теперь я покупаю себе маленькую квартиру. Однушку. На себя.
— Что?! — Максим вскочил снова. — Ты уходишь?
Полина молчала секунду, будто проверяла внутри, не дрогнет ли. Не дрогнуло.
— Да.
Максим смотрел на неё так, будто она объявила, что летит на Марс.
— Ты с ума сошла… Полин, ну… а как же я?
Полина наклонила голову.
— А как же я? — тихо спросила она. — Ты хоть раз это спрашивал?
Максим открыл рот, но слова не вышли. Только дыхание — тяжёлое, обиженное.
— Ты разрушила семью, — сказал он наконец, будто это было заклинание.
Полина усмехнулась.
— Семью нельзя разрушить, если она была настоящей. А у нас была конструкция: ты, мама и я где-то сбоку.
Максим вскочил и пошёл по комнате кругами.
— Ты понимаешь, что мама теперь…
— Максим, — Полина подняла руку. — Не надо. Не начинай снова с мамы. Я ухожу не от твоей мамы. Я ухожу от тебя. Потому что ты позволил ей быть главной в нашем доме.
Он остановился, посмотрел на неё.
— А если я… если я всё пересмотрю?
Полина вздохнула.
— Ты пересмотришь? Сейчас? Когда я уже всё сделала? Когда я уже дошла до края?
— Я просто… я не знал, что тебе так плохо, — сказал он тихо.
Полина посмотрела на него и вдруг почувствовала жалость. К нему — как к человеку, который всю жизнь живёт между чужими ожиданиями и своими удобствами и не понимает, почему всё рушится.
— Максим, — сказала она мягко, но твёрдо. — Мне не “плохо”. Мне было унизительно.
Максим опустил голову.
— Я тебя любил, — произнёс он еле слышно.
Полина кивнула.
— Я тоже тебя любила. Но знаешь, что страшно? Я себя — не любила. И вот это я теперь исправляю.
Ирина Викторовна явилась через два дня.
Конечно, не позвонив. Конечно, с тем же пакетом, в котором снова что-то шуршало — будто она носила по городу свой набор для спектакля.
Полина уже собирала вещи: коробки, пакеты, стопки книг. На подоконнике стояли две кружки — одна её, одна Максима. Полина взяла свою. Его оставила. Это было мелко, но приятно.
Звонок в дверь прозвенел длинно, настойчиво, как на пожар.
Полина открыла.
Ирина Викторовна вошла сразу — не спрашивая.
— Ну, — сказала она, не снимая пальто. — Доигралась?
Полина посмотрела на неё спокойно.
— Вы о чём?
Ирина Викторовна усмехнулась.
— Про дачу, конечно. Максим сказал, ты её продала. Ты понимаешь, что ты натворила? Ты нас опозорила. Ты поступила как… как…
Она искала слово поядовитее, но Полина не дала ей времени.
— Я поступила как собственник, — сказала Полина. — И как человек, которого долго пытались сделать удобным.
— Да ты… — Ирина Викторовна шагнула ближе. — Ты думаешь, ты победила? Ты думаешь, тебе будет легко? Ты одна останешься. И никто тебя…
Полина подняла бровь.
— И никто меня что? Не будет шантажировать? Не будет заходить без звонка? Не будет решать за меня? Ой, как страшно.
Ирина Викторовна замерла. Она не ожидала юмора. Юмор — оружие против тех, кто живёт на страхе.
— Ты не понимаешь, — процедила она. — Максим без тебя пропадёт.
Полина улыбнулась.
— Максим без меня будет жить так, как ему удобно. Как и всегда.
Ирина Викторовна вдруг сменила тон — стала “мягкой”, почти ласковой. Это было хуже крика.
— Полечка… ну ты же разумная. Давай договоримся. Ты вернёшь всё назад, а я… я буду… ну… менее…
— Менее что? — Полина наклонила голову. — Менее вами?
Ирина Викторовна вспыхнула.
— Ах так! Тогда слушай! — она подняла палец. — Я сделаю так, что…
Полина открыла дверь.
— Выходите.
— Ты меня выгоняешь?
— Да, — спокойно сказала Полина. — И ключи оставьте. Если они у вас есть.
Ирина Викторовна побледнела.
— Какие ключи?
Полина посмотрела прямо.
— Те, которые вам дал Максим “на всякий случай”.
Ирина Викторовна замялась. И это “замялась” сказало Полине всё.
— Отдавайте, — повторила Полина.
Ирина Викторовна полезла в карман пальто, достала связку. На связке — брелок в виде сердечка, дешевый, блестящий. Символ того, как можно прикрывать контроль “любовью”.
Полина взяла ключи. Положила на полку.
— До свидания.
— Ты пожалеешь, — сказала Ирина Викторовна, выходя. — Ты ещё прибежишь.
Полина улыбнулась.
— Вряд ли. Я бегаю только в магазин и на автобус.
Дверь закрылась. И в квартире стало тихо. Настоящая тишина, без чужих ожиданий.
Максим пришёл вечером поздно. Видимо, был у матери. Видимо, слушал. Видимо, “между двух огней”, как он любил повторять — будто огни эти были стихийным бедствием, а не его личным выбором.
Он вошёл в комнату, увидел коробки.
— Ты реально всё… — голос у него сорвался.
— Реально, — кивнула Полина. — Завтра грузчики.
Максим сел на край дивана — как в тот первый вечер, только теперь у него не было пульта. И телевизор молчал. И ведущие не спорили про погоду. И спрятаться было некуда.
— Полин… — начал он тихо. — Я не хотел.
Полина смотрела на него и вдруг сказала:
— Ты знаешь, что самое смешное? Я тебе верю. Ты правда не хотел. Ты просто… плыл. Как всегда.
Максим поднял голову.
— Я могу всё исправить.
Полина усмехнулась.
— Исправить можно кран, если течёт. А у нас течёт не кран. У нас течёт отношение.
Максим сглотнул.
— Я могу сказать маме, чтобы…
— Максим, — перебила Полина. — Поздно говорить маме. Надо было говорить себе. Три года назад. Год назад. Вчера.
Он молчал, потом сказал:
— Ты из-за неё уходишь.
Полина покачала головой.
— Нет. Из-за тебя. Ты её сделал главным человеком в нашей паре. А я в такой тройке не участвую.
Максим вдруг встал, подошёл ближе, в голосе появилась паника.
— А если я уйду от неё? Если я перестану слушать?
Полина посмотрела на него внимательно. И вдруг поняла: он и правда пытается. Поздно. Но пытается. И от этого было ещё больнее — потому что если бы он попытался раньше, всё могло бы быть иначе.
— Ты не уйдёшь, — сказала Полина спокойно. — Ты не умеешь. Ты всю жизнь живёшь так, чтобы тебя не ругали. И ты выбираешь того, кто ругает громче.
Максим опустил руки.
— Значит, всё?
Полина кивнула.
— Всё.
Он стоял, смотрел на коробки, на её спокойное лицо, и вдруг произнёс:
— Я думал, ты никогда не решишься.
Полина улыбнулась — и в этой улыбке было и горько, и смешно.
— Я тоже так думала.
Через месяц Полина жила в новой квартире — маленькой, на пятом этаже, с лифтом, который иногда думал, стоит ли ему работать. В подъезде пахло чужими супами, кошками и ремонтом. Соседка снизу однажды поднялась и сказала:
— Девушка, у вас там стук был. Не падаете?
Полина засмеялась.
— Нет, это я жизнь собираю по кусочкам.
Соседка понимающе кивнула, будто это было самое обычное дело.
Полина работала в школе — замещала литературу. Дети были шумные, резкие, честные.
— А вы замужем? — спросил один мальчик на перемене.
Полина посмотрела на него и ответила:
— Я была. Теперь я занята.
— Чем?
Полина улыбнулась.
— Собой.
В субботу пришла бабушка Нина. Принесла кекс в пакете, без пафоса, как всегда.
— Ну что, Поля, — спросила она, снимая куртку. — Дышится?
Полина оглянулась на свою маленькую кухню, на окна, на кружку, которую никто не трогал без спроса. На дверь, которую никто не открывал чужими ключами.
— Дышится, — сказала она. — И знаешь… смешно. Я думала, свобода — это что-то большое. А она — вот. Закрыть дверь. И чтобы никто не стучал “по праву”.
Нина хмыкнула.
— Свобода всегда бытовая. Её не на митингах дают, а на кухне отвоёвывают.
Они пили чай, смеялись. Полина рассказывала, как мальчишки в школе спорили о том, зачем вообще читать, если есть короткие ролики. Бабушка отвечала, что читать надо хотя бы затем, чтобы не дать себя убедить в глупостях.
А вечером Полина получила сообщение от Максима: “Прости”.
Она посмотрела на экран. Подумала. И не ответила. Не из мести — из ясности. У ясности нет привычки переписываться.
Она просто выключила телефон, подошла к окну и увидела, как во дворе кто-то несёт домой пакет, осторожно, чтобы не порвался. Полина улыбнулась: теперь она знала, что самое важное — не нести чужое. А своё — держать крепко.
Конец.