— Ты совсем с ума сошла, Наташа? — голос Антонины Степановны вылетел из комнаты так резко, будто не из двухкомнатной квартиры в спальном районе, а из начальственного кабинета с ковром и гербом. — Ты собираешься стоять на кухне до вечера и делать вид, что у тебя тут ресторан?
— Да, бабуль, ресторан, — Наташа хлопнула дверцей шкафчика не нарочно, но с удовольствием. — Меню простое: чай и твоё любимое «всё неправильно». Подаётся горячим.
— Дерзишь?
— Экономлю время. Ты же всё равно начнёшь.
Антонина Степановна сидела в своём кресле у окна. В кресле она выглядела как памятник самой себе: прямая спина, руки сложены, взгляд — такой, будто сейчас будет объявлено важное постановление. На коленях — клетчатый плед, хотя за окном был конец июня, и двор под окнами пах мокрым асфальтом и распаренными липами.
Наташа принесла кружку, поставила на столик и не села. Села бы — значит признала бы, что разговор «по-семейному». А она уже чувствовала, как внутри поднимается то самое — то ли злость, то ли страх, то ли привычная усталость, которая не даёт плакать, потому что плакать некогда.
— Садись, — велела бабушка.
— Я стоя лучше перевариваю сюрпризы, — сказала Наташа. — Выкладывай.
Антонина Степановна сделала паузу. Это была её любимая театральная пауза: чтобы собеседник сам придумал худшее и заранее согласился.
— Я переписала завещание, — сказала она наконец.
Наташа моргнула. Одна секунда — и в голове будто щёлкнул выключатель: всё стало слишком ясным и слишком громким.
— Ты… что сделала?
— То, что давно надо было. По уму. По справедливости. — Бабушка сказала «по справедливости» так, будто слово принадлежало ей по наследству. — Квартира теперь будет Игорю и Вере.
Наташа даже не сразу поняла, что у неё в руке всё ещё чайная ложка. Она смотрела на неё, как будто ложка могла дать совет.
— Игорю и Вере… — повторила Наташа. — То есть тем самым людям, которые появляются здесь раз в год на пять минут, чтобы проверить, не пора ли что-нибудь делить?
— Не надо так говорить, — сухо ответила бабушка. — Они семья.
— А я кто? Пункт выдачи заботы?
— Ты молодая. У тебя всё будет.
— Ага. Особенно, если я продолжу жить на «у тебя всё будет», — Наташа криво усмехнулась. — Бабуль, давай без этих открыток с котятами.
Антонина Степановна подняла подбородок. В этом движении было всё: «я старшая», «я решила», «не учи меня жить».
— Игорь — сын моей двоюродной сестры. Мы с ней в молодости… — бабушка махнула рукой, словно сдувала пыль со старой обиды. — В общем, были вещи. Я хочу исправить.
— Исправить прошлое за счёт моего настоящего? — Наташа резко поставила ладонь на столик, кружка звякнула. — Нормально. Удобно.
— Ты опять драматизируешь.
— Конечно. Это мой новый талант: драматизировать твою математику.
Она вдруг поняла: вот оно. Тот самый момент, когда человек или проглатывает, или говорит вслух всё, что копилось месяцами. А копилось там много — и не «ах, как мне тяжело», а конкретное: покупки, счета, поездки по инстанциям, бесконечные «Наташа, зайди на минутку», которые превращались в три часа.
— Давай честно, бабуль, — Наташа наклонилась вперёд. — Ты меня за мебель держишь?
— Что?
— За удобную мебель. Которая стоит в углу, не спорит, всегда на месте. Её можно передвинуть, можно накрыть пледом, можно вообще не замечать. А когда приходит гостиная компания — мебель всё равно остаётся мебелью.
Бабушка сжала губы.
— Я тебя не заставляла здесь торчать.
— Да? — Наташа усмехнулась. — А кто звонил мне в два часа ночи и шёпотом говорил: «Только ты, Наташенька, только ты»? Кто каждый день спрашивал, почему я не пришла «пораньше»? Кто устраивал спектакль «все бросили» каждый раз, когда я задерживалась на работе?
— Не преувеличивай.
— Я даже не начинала.
Антонина Степановна глотнула чай и вдруг сказала тихо, как будто подкрадывалась:
— Твоя мама вчера звонила.
Наташа вздрогнула. Мама в их разговорах появлялась редко — как непогода в прогнозе: вроде можно игнорировать, но всё равно промочит.
— И что ей надо было?
— Она переживает. Говорит, ты где-то подрабатываешь, таскаешь коробки, сидишь тут… — бабушка сморщила нос, как будто слово «подрабатываешь» было чем-то липким. — Ты же образованная.
— Мама переживает? — Наташа рассмеялась коротко и без радости. — Мама переживает обычно только за то, что у неё на даче не выросло. Она когда последний раз интересовалась, как я?
— Ты неблагодарная.
— Я реалистка, бабуль.
Она повернулась к окну. Во дворе женщина в халате выгуливала крошечного пса, который делал вид, что он волк. Подростки на лавке делили одну колонку и одну жизнь на всех. Всё было обычное, и именно от этого становилось тошно: мир не рушился, хотя у Наташи внутри уже ехал поезд без тормозов.
— Значит так, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты имеешь право делать что хочешь. Квартира — твоя. Но ты должна понимать: после этого разговора всё будет по-другому.
— Пугаешь?
— Предупреждаю. — Наташа повернулась. — Потому что в отличие от некоторых я умею говорить прямо.
Бабушка посмотрела на неё пристально, как будто пыталась вспомнить, где у внучки кнопка «послушание».
— Ты всегда была резкая, Наташа. В маму.
— Спасибо, это лучший комплимент, который ты умеешь выдавать, — Наташа взяла сумку. — Я выйду. Мне надо пройтись. Иначе я скажу то, что потом будет трудно откатить.
— Ага, — сказала бабушка уже в спину. — Только не забудь: ключи у тебя, а не у Игоря с Верой.
Наташа остановилась в коридоре.
— Вот именно, бабуль. Вот именно.
Она закрыла дверь тихо. Но тишина получилась такая, будто кто-то хлопнул ею изо всех сил.
Неделя прошла не как неделя, а как длинный коридор в учреждении: всё одинаковое, стены те же, шаги слышны, и ты идёшь, потому что остановиться нельзя.
Наташа приходила, делала всё привычное — не из нежности, а из выучки. Поставить чайник. Вытереть пыль. Заплатить через приложение за свет, потому что Антонина Степановна «не доверяет этим вашим телефонам». Забежать в магазин у дома, где кассирша Лена всегда спрашивала:
— Опять к бабушке?
И Наташа отвечала:
— Ага.
Как будто это было простое дело, вроде забрать посылку.
С бабушкой они почти не разговаривали. Бабушка держалась гордо, Наташа — сухо. И обе будто ждали: кто первый сорвётся, кто первый попросит «ну ладно, давай по-нормальному».
Но в субботу сорвался не кто-то из них. В субботу позвонили в дверь.
— Наталья Сергеевна? — голос за дверью был слишком уверенный. Такой голос не спрашивает — он фиксирует факт. — Это мы.
Наташа открыла.
На площадке стояли Игорь и Вера — именно так, как она их помнила: аккуратные, чуть слишком приличные, с выражением лица «мы не виноваты, что мы лучше организованы». У Игоря в руках была синяя папка, Вера держала телефон так, будто он мог в любой момент снять кино про чужую истерику.
— Добрый день, — сказала Вера и прошла внутрь, не дожидаясь приглашения. — Мы к Антонине Степановне.
Наташа не двинулась, только смотрела.
— Привет, Наташ, — Игорь улыбнулся так, как улыбаются менеджеры, которые знают, что сделка почти закрыта. — Не ждали?
— Я вообще редко кого жду, — сказала Наташа. — У меня тут не вокзал.
— Мы ненадолго, — быстро вставила Вера. — Просто обсудить вопросы. Ну, чтобы потом не было недоразумений.
— Недоразумений? — Наташа повернулась к Игорю. — Ты серьёзно сейчас?
Игорь сделал вид, что не понял тона. Это тоже было его любимое.
— Мы с Антониной Степановной говорили. Она сказала, что всё оформила. Мы хотим по-человечески решить… нюансы.
— Какие ещё нюансы?
Игорь открыл папку. Наташу передёрнуло: вид бумаги в их руках действовал как запах чужого одеколона в твоей комнате.
— Смотри, — сказал он. — Мы понимаем, ты много помогала. Это всё… достойно уважения. И поэтому мы решили: мы тебе компенсируем. Деньгами. Чтобы было справедливо.
— Компенсируете, — повторила Наташа. — Как парковку?
— Не начинай, — Вера уже смотрела так, будто у неё заранее болела голова от Наташи. — Мы нормально пришли. Без скандалов. Пятьсот тысяч. Это хорошие деньги.
— С точки зрения кого? — Наташа склонила голову. — С точки зрения людей, которые появляются в кадре, когда уже всё снято?
— Наташ, — Игорь понизил голос, пытаясь придать ему «мужской разум». — Не надо эмоций. Мы всё понимаем. Но есть реальность: завещание есть. Квартира будет наша. Мы предлагаем вариант, чтобы ты не чувствовала себя… обделённой.
— Я и не чувствую себя обделённой, — спокойно сказала Наташа. — Я чувствую себя использованной. Это другое.
Из комнаты вышла бабушка. Она была в халате, волосы аккуратно заколоты, словно она не дома, а на приёме.
— Здравствуйте, — сказала Антонина Степановна, как хозяйка, которая принимает гостей, а не как человек, вокруг которого всё это крутится. — Проходите. Чего на пороге.
— Мы уже прошли, — буркнула Наташа.
— Наташа, — бабушка посмотрела строго. — Не надо.
— А что не надо? — Наташа повернулась к ней. — Ты их позвала?
— Мы договорились, — спокойно сказала бабушка. — Это взрослые вопросы.
— Взрослые вопросы решаются со взрослыми людьми, — сказала Наташа. — А не так: ты мне объявляешь, они приходят с калькулятором, а я стою тут как человек, который случайно оказался в чужой квартире.
Вера вздохнула демонстративно:
— Наташ, ну прекрати. Антонина Степановна имеет право распоряжаться своим имуществом. И вообще… ты же сама говорила, что ты помогаешь от души, а не за квартиру.
Наташа медленно повернулась к Вере.
— Я помогала от души. Да. А вы пришли и решили, что душа — это бесплатная услуга. Вот в чём проблема.
— Мы не такие, — обиделся Игорь. — Мы предложили деньги.
— Деньги — это чтобы купить себе алиби, — сказала Наташа. — Типа «мы же компенсировали».
Антонина Степановна подняла руку:
— Хватит. Наташа, я всё решила. Это мой выбор.
— Твой выбор, — повторила Наташа. — Отлично. Тогда мой выбор тоже будет мой. Я не обязана быть тут «девочкой, которая помогает».
Бабушка вздрогнула, будто слово «девочка» ей было удобно, а теперь стало опасно.
— Я не так сказала…
— Ты так думаешь, бабуль. Вот и всё.
Наступила тишина. В этой тишине были слышны даже звуки подъезда — кто-то сверху ругался с домофоном, кто-то снизу тащил велосипед, цепляясь за перила.
Игорь кашлянул:
— Давайте спокойно. Мы не враги.
— Вы не враги, — Наташа улыбнулась. — Вы просто люди, которые очень вовремя вспомнили, что они родственники.
Вера поджала губы:
— Слушай, не надо нас делать монстрами. У нас трое детей. Ипотека. Мы вечно в долгах. А тут… шанс. Антонина Степановна сама так решила.
— «Шанс», — Наташа повторила и вдруг рассмеялась. — Слушай, Вера, ты это слово дома детям говоришь? «Ребята, не ешьте чужое, но если есть шанс — берите»?
— Наташа! — бабушка повысила голос. — Прекрати! Это уже хамство.
Наташа посмотрела на бабушку долго.
— Ты знаешь, что самое смешное? — сказала она тихо. — Я даже не из-за квартиры. Я из-за того, что ты всё это рассказываешь так, будто я тут лишняя. Будто я — временная. А они — настоящие.
Игорь аккуратно сложил бумаги обратно в папку, словно закрывал не документы, а крышку на кастрюле:
— Ладно. Мы поняли. Сегодня мы не договоримся. Но имей в виду: мы будем действовать официально. Потому что, Наташ, эмоции — это эмоции, а правовая сторона — она одна.
Наташа кивнула.
— Действуйте. Я тоже умею.
Вера развернулась и пошла к выходу. На пороге она бросила:
— Ты себя потом не узнаешь. Вот увидишь.
— Я себя как раз узнаю впервые, — ответила Наташа.
Дверь закрылась.
Бабушка осталась посреди комнаты. Смотрела на Наташу растерянно — как человек, который нажал не ту кнопку и теперь не понимает, почему всё выключилось.
— Зачем ты так? — спросила она.
— А как надо? — Наташа развела руками. — Улыбаться? Благодарить? Говорить «спасибо, что оценили мой труд пятьюстами тысячами»?
— Я не хотела тебя обидеть.
— Знаешь, бабуль, — Наташа выдохнула. — Есть люди, которые не хотят обидеть, но у них это получается лучше всего.
На следующий день бабушка была тише обычного. Наташа тоже. Они ходили по квартире, как две соседки, которые случайно оказались в одной комнате.
Наташа мыла посуду и думала: «Сейчас надо сказать: “Я ухожу”. Надо. Иначе я останусь навсегда — не потому что люблю, а потому что привыкла». Но вместо этого она спрашивала:
— Тебе хлеб взять?
Бабушка отвечала:
— Возьми.
И всё.
Вечером позвонила мама. Мама всегда звонила так, будто делала одолжение миру.
— Наташ, привет. Ты как?
— Нормально.
— Ты всё ещё у мамы… то есть у бабушки?
Наташа на секунду закрыла глаза. Вот оно — то самое «оговорилась». Как будто бабушка — это не отдельный человек, а приложение к их семейной системе.
— Да, всё ещё.
— Слушай, — мама заговорила быстрее, значит нервничала. — Мне Игорь звонил. Сказал, у вас там конфликт. Наташ, ну зачем? Ты же понимаешь: у Антонины Степановны возраст, характер. Ей хочется… чтобы всё было тихо.
— Тихо — это когда все делают, как ей удобно? — спросила Наташа.
— Не начинай. Просто… будь умнее.
— Мам, а ты где была эти годы?
— Наташ, ну… у меня тоже жизнь. У меня семья.
— У меня тоже жизнь, — сказала Наташа. — Только почему-то она считается не такой настоящей.
Мама вздохнула:
— Ты опять обижаешься.
— Нет, мам. Я просто перестаю быть удобной.
После разговора Наташа долго стояла на кухне и смотрела на плиту, как будто там должна была появиться инструкция: «Как правильно перестать быть удобной и не чувствовать вины».
Она пошла в комнату к бабушке.
Антонина Степановна сидела с телевизором. По телевизору кто-то бодро рассказывал, как надо жить экономно, и Наташа подумала: «Вот, пожалуйста, мастер-класс: как жить так, чтобы всем было удобно. Кроме тебя».
— Бабуль, — сказала Наташа. — Давай поговорим нормально. Без этих “не драматизируй”.
— Говори.
— Ты правда считаешь, что я должна просто принять?
— Я считаю, что ты должна понять, — бабушка сказала мягко, и от этой мягкости стало ещё хуже. — Игорь… он мне дорог. Я всю жизнь была… — она замялась. — Я была жёсткой. И вот теперь хочу сделать по-человечески.
Наташа села. Села, потому что ноги уже не держали.
— По-человечески — это когда ты говоришь мне заранее, — сказала она. — И спрашиваешь: “Наташа, как ты? Наташа, что ты думаешь?” А не когда ты ставишь меня перед фактом.
— Я боялась, что ты устроишь сцену.
— То есть я должна быть тихой, чтобы ты могла спокойно меня предать? — Наташа подняла глаза. — Прости, но это звучит как очень хитрая форма заботы.
Бабушка нахмурилась:
— Слово выбрала…
— Я выбираю слова, потому что мне больше ничего не оставили.
Они замолчали.
Наташа вдруг почувствовала, как внутри всё сжимается: не потому что она так страдает, а потому что она понимает — бабушка действительно не видит в этом зла. Для бабушки это «распределение», «семейная справедливость», «так надо». И именно от этого становилось страшно: если человек не понимает, что делает больно, с ним невозможно договориться.
— Знаешь, — сказала Наташа тихо. — Я могу уйти. Прямо завтра. И ты будешь звонить Игорю. И он будет говорить: “Да-да, мы приедем”. И приедет раз в неделю, если повезёт. Ты этого хочешь?
— Не шантажируй, — раздражённо сказала бабушка.
— Я не шантажирую. Я рисую картинку будущего, которую ты почему-то отказываешься видеть.
Бабушка отвернулась к окну.
— Я устала, — сказала она.
Наташа встала.
— Я тоже, бабуль. Только я устала не сегодня.
Через несколько дней Наташа нашла в почтовом ящике конверт. Сначала подумала — опять реклама каких-нибудь окон. Но конверт был аккуратный, плотный, с печатью.
Она поднялась домой, разорвала прямо в коридоре, даже обувь не сняла.
Там было сухо и страшно в своей простоте: Игорь и Вера подают заявление в суд. Формулировки — холодные, как кафель в поликлинике, но смысл понятный: они хотят признать бабушкино «решение» сомнительным, если вдруг завтра бабушка передумает. Они страхуются. Обкладываются бумажками. И в этих бумажках Наташа читала одно: «Мы не доверяем никому. Даже той, ради которой пришли “по-человечески”».
Наташа прошла на кухню, села и долго смотрела на листы. Потом встала, налила себе воды. Потом ещё. И всё равно во рту было сухо.
Бабушка вышла из комнаты.
— Что там? — спросила она спокойно, слишком спокойно.
Наташа молча протянула бумаги.
Антонина Степановна читала медленно. Лицо менялось: сначала удивление, потом раздражение, потом — что-то вроде стыда, который она пыталась спрятать, как пятно на халате.
— Вот… — сказала она наконец. — Вот до чего вы довели.
Наташа усмехнулась — не зло, а устало:
— Мы? Бабуль, это они. Это твои “семейные”.
— Я не думала, что они пойдут так далеко.
— А я думала. Потому что я их вижу не на праздниках. Я их вижу в момент, когда они входят в квартиру без приглашения.
Бабушка положила бумаги на стол.
— Мне неприятно, — сказала она, будто сообщала о погоде. — Я с ними поговорю.
— Поговоришь, — повторила Наташа. — И что? Они скажут: “Мы переживаем”. И будут переживать дальше, только с адвокатом.
— Ты всё превращаешь в гадость.
— Нет, бабуль. Это оно и есть.
Наташа вдруг почувствовала странное: не триумф, не радость — облегчение. Потому что суд, бумаги, заявления — это уже не «семейная атмосфера», где тебя можно заткнуть словами «не устраивай». Это официальная сцена. А на официальной сцене можно говорить иначе. Там хотя бы правила одинаковые.
— Слушай, — сказала Наташа и поймала себя на том, что говорит спокойнее. — Давай договоримся так. Если всё пошло туда, то я буду действовать до конца. Не потому что мне нужна квартира. А потому что я устала быть “удобной”.
Бабушка посмотрела на неё внимательно.
— А ты думаешь, мне легко? — тихо спросила она.
Наташа хотела ответить резко. Но вместо этого вдруг сказала правду:
— Я не знаю, бабуль. Ты никогда не рассказывала, как тебе.
И эта фраза повисла в воздухе, как неожиданно открытое окно.
В день суда было душно. В коридоре суда люди сидели на лавках с лицами, как на вокзале: все куда-то едут, но никто не знает, почему именно так.
Игорь и Вера пришли раньше. Вера была в светлом костюме и с такой улыбкой, будто это не суд, а встреча выпускников. Игорь держался уверенно, но в глазах бегала тревога: он явно хотел, чтобы всё прошло гладко, без Наташиных «выступлений».
— Наташ, — подошёл Игорь, — давай всё-таки спокойно. Мы же не враги.
— Не враги, — Наташа кивнула. — Просто люди, которые друг друга используют разными способами.
— Ты опять…
— Игорь, давай без “опять”. Мы тут не чтобы спорить в коридоре.
Подошла мама. Наташа увидела её и почувствовала, как внутри всё холодеет. Мама была в бежевом плаще и с тем выражением лица, которое она надевала на чужие проблемы: «я тут вроде бы присутствую, но ответственность, пожалуйста, без меня».
— Привет, — сказала мама. — Я… решила прийти.
— Сильный ход, — сказала Наташа. — А до этого ты где решала?
— Наташ…
— Ладно. Давай в зале.
В зале судья была женщина с усталым взглядом и ровным голосом. Она явно видела таких «семейных» сотнями: сначала они говорят «мы же родные», потом тащат друг друга по инстанциям, а потом ещё удивляются, почему родство не лечит жадность.
Адвокат Игоря и Веры был молодой, бодрый и говорил так, будто выступал на конференции.
— Сторона истца полагает, что Антонина Степановна могла подписать документы под влиянием эмоционального давления со стороны Натальи Сергеевны…
Наташа даже не выдержала, тихо усмехнулась.
Судья подняла глаза:
— Наталья Сергеевна, вы хотите что-то сказать?
— Я хочу сказать, что “эмоциональное давление” — это когда ты живёшь рядом с человеком и каждый день слышишь, что ты “должна”. А когда ты просто делаешь всё по дому и не требуешь аплодисментов — это не давление, а труд, — Наташа говорила чётко, без истерики, и сама удивлялась, что ей хватает воздуха.
Вера поднялась:
— Мы не умаляем, что Наталья помогала. Но… — она сделала паузу, чтобы слово «но» прозвучало важнее всего. — Мы считаем, что у Антонины Степановны могли быть причины… не совсем свободные. Она могла чувствовать вину. А вина — плохой советчик.
— Отлично, — сказала Наташа. — То есть когда бабушка решила в вашу пользу — это “свободно”. А если бабушка вдруг решит иначе — это “вина”. Удобная логика.
Судья посмотрела на Веру:
— Вы хотите сказать, что ответчик не способен принимать решения?
— Мы хотим сказать, что он… — Вера запнулась. — Что на него могли влиять.
Антонина Степановна поднялась. Голос у неё был ровный, и в этом ровном было то, что Наташа помнила с детства: когда бабушка говорит так, лучше не перебивать.
— Я хочу сказать, — сказала бабушка, — что никаких решений под влиянием я не принимала. Я — человек взрослый. И я устала от того, что мной прикрываются.
Игорь дернулся:
— Тётя Тоня…
— Не “тётя Тоня”, — резко сказала бабушка. — Игорь, ты пришёл сюда не потому, что переживаешь. Ты пришёл, потому что боишься потерять.
В зале стало тихо.
Наташа почувствовала, как у неё дрожит внутри что-то тонкое — не радость, нет. Скорее удивление: бабушка впервые сказала вслух то, что Наташа себе повторяла как мантру.
— Я действительно переписала документы, — продолжила Антонина Степановна. — Я хотела сделать “как правильно”. Но я ошиблась в одном: я думала, что можно откупиться от совести бумажкой. Нельзя.
Вера побледнела.
— Это вы сейчас под давлением говорите! — выпалила она.
Наташа вздохнула и сказала уже почти спокойно:
— Вера, если человек говорит неприятное вам — это не “под давлением”. Это называется “правда”.
Судья сделала пометку и спросила:
— Антонина Степановна, вы готовы пояснить, почему вы принимали такие решения?
Бабушка посмотрела на Наташу. На секунду — как на союзника. И Наташа в этот момент поняла: страшнее суда только кухня, где всё решается шёпотом и обидами. А тут хотя бы светло.
— Я хотела быть хорошей для всех, — сказала бабушка. — И в итоге сделала плохо тем, кто был рядом.
Мама вдруг всхлипнула. Тихо, в ладонь — чтобы никто не заметил.
Наташа повернулась к ней:
— Поздно плакать, мам. Надо было говорить раньше.
Мама прошептала:
— Я не знала, как…
— Ты всегда не знала, — Наташа улыбнулась без злости. — У тебя стабильность.
Суд шёл несколько заседаний. Вера с Игорем то давили, то изображали обиженных, то включали «мы же семья». Наташа отвечала фактами и спокойствием. Бабушка держалась ровно. И с каждым разом у Веры становился всё более злой взгляд — не потому что её обидели, а потому что её схема переставала быть красивой.
На последнем заседании судья огласила решение: документы действительны. Никаких оснований для претензий Игоря и Веры нет.
И тут случилось то, чего Наташа боялась больше всего: она не почувствовала победы.
Она почувствовала пустоту.
После суда Игорь догнал их в коридоре.
— Тётя… Антонина Степановна, — поправился он, — ну зачем вы так? Мы же хотели… нормально.
— Нормально — это когда вы спрашиваете, как я живу, — сказала бабушка. — А не когда считаете, сколько в этой квартире квадратов.
— Вы теперь думаете, что я плохой? — Игорь говорил так, будто это было самое страшное.
Наташа не выдержала и вставила:
— А ты раньше как думал?
Вера подошла ближе, лицо у неё было перекошено злостью:
— Ты довольна? — спросила она Наташу. — Добилась.
Наташа посмотрела на неё и вдруг сказала честно:
— Я не “добилась”. Я просто перестала делать вид, что меня нет.
Вера фыркнула:
— Ну и живи теперь со своей принципиальностью.
— Уже, — ответила Наташа. — И знаешь что? Это лучше, чем жить с вашей “человечностью”.
Они ушли.
Дома было странно тихо. Не в смысле звуков — холодильник гудел, за окном кто-то парковался, сосед сверху топал, как всегда. Но внутри квартиры тишина была новая: как будто стены впервые услышали правду и теперь не знают, что с ней делать.
Бабушка села в кресло.
— Ну что, — сказала она. — Теперь ты меня выгонишь?
Наташа сняла куртку и аккуратно повесила. Потом прошла на кухню, налила воды, вернулась.
— Я тебя не выгоню, — сказала она. — Я уйду сама. Это другое.
Бабушка молчала.
— Бабуль, — Наташа присела рядом. — Ты понимаешь, что я не могу остаться тут, как раньше? Потому что “как раньше” — это когда я молчу, а ты решаешь. А я больше не могу молчать. И не хочу, чтобы мы жили, как два врага в одной квартире.
Антонина Степановна смотрела в окно.
— Ты думаешь, я тебя не люблю? — тихо спросила она.
Наташа усмехнулась:
— Я думаю, ты любишь по-своему. Как умеешь. Просто у тебя любовь часто похожа на контроль.
Бабушка сглотнула.
— Извини, — сказала она. И это было не «если обидела», не «ну ты же понимаешь». Это было нормальное слово, редкое для их семьи. — Я правда не видела… что делаю.
Наташа почувствовала, как внутри снова дрогнуло то тонкое. Она не стала обниматься, не стала делать из этого сцену. Она просто кивнула.
— Спасибо, — сказала она. — Это важно.
— И что теперь? — спросила бабушка.
Наташа встала, прошлась по комнате, посмотрела на шкаф, на старые фотки на стене, где мама ещё молодая и улыбается так, будто ей всё легко.
— Теперь я сниму комнату, — сказала Наташа. — Недалеко. Чтобы ты была не одна. Но чтобы я тоже была… у себя.
— А я? — бабушка подняла глаза. — Я буду как… брошенная?
Наташа хмыкнула:
— Ты будешь как взрослая женщина, которая наконец-то перестала делать вид, что все обязаны угадывать её желания.
Бабушка хотела возразить, но вдруг — впервые за долгое время — усмехнулась.
— Ты невозможная, Наташа.
— Да, — Наташа тоже улыбнулась. — Зато честная. Представляешь, какая неприятность для семьи?
Через месяц Наташа съехала. Не в другую жизнь — нет, в ту же Москву, тот же район, те же магазины, те же маршрутки. Просто у неё появились свои ключи от своей двери. И это оказалось важнее любой бумаги.
Она приходила к бабушке два раза в неделю. Не каждый день. И бабушка сначала пыталась устроить трагедию, но Наташа больше не покупалась.
— Наташ, ну ты же можешь зайти завтра тоже.
— Не могу, — спокойно отвечала Наташа. — Завтра у меня планы.
— Какие планы?
— Жить, — говорила Наташа. — Просто жить.
Однажды вечером бабушка позвонила сама — без претензии, почти по-человечески:
— Наташ, ты занята?
Наташа на секунду замерла. Сама. Без «куда пропала», без «ты должна».
— Не очень. А что?
— Я тут подумала… — бабушка замялась. — Я, кажется, впервые в жизни хочу сделать что-то не “как правильно”, а как надо.
— И что же?
— Приедешь… посидеть? Просто так. Без разговоров про бумаги.
Наташа улыбнулась. Иронично, конечно. Потому что без иронии в их семье всё превращалось в пафос и взаимные обвинения.
— Приеду, — сказала она. — Только чай ставь сама. А то опять скажешь, что я тут как в ресторане.
— Договорились, — в голосе бабушки мелькнуло что-то почти тёплое. — И… Наташ.
— М?
— Ты… правда не мебель.
Наташа выдохнула.
— Я знаю, бабуль. Поздновато, но я знаю.
Она повесила трубку, посмотрела на свои ключи на тумбочке и вдруг поняла: победа — не в суде и не в квартире. Победа — в том, что тебя перестали превращать в функцию.
А это, как ни странно, и есть самая семейная история из всех возможных. Без красивых слов. Зато по-настоящему.
Конец.