Продолжение записок графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
По приезде во Флоренцию, я отпустил своего камердинера-поляка, и нанял флорентийца Габриеля, который для меня был "свой человек", потому что он, еще мальчиком, находился под рукой нашего буфетчика, в первые годы нашего семейного переезда во Флоренцию и, вращаясь в то время в кругу русской прислуги, имел притязание, совершенно впрочем, ошибочное, болтать по-русски.
Однообразная наша жизнь начинала меня тяготить, и от нечего делать, я отправлялся после обеда бродить по улицам, без всякой особенной цели, и заходил в магазины, купить какую-нибудь безделушку жене, также, в свою очередь, скучавшей этой жизнью.
Так как, пускаться в новое общество, без жены, мне не хотелось, то я довольствовался возобновлением знакомства, с поселившимся там давно Григорием Фёдоровичем Орловым и его женой-француженкой и временно проживавшей во Флоренции княгиней Марьей Аркадьевной Голицыной, урожденной княжной Суворовой; но и у Орловых, и у княгини Голицыной я бывал весьма редко.
С Анатолием Николаевичем Демидовым, жившим тогда в своей пышной загородной вилле Сан-Донато, я, не знаю почему, не искал случая возобновить "отроческое мое знакомство", хотя с того времени, - я однажды встретился с ним, в 1830 году, в Петербурге, на пасхальной заутрене в Зимнем дворце, где он, как камер-юнкер, участвовал в церемониале царского выхода.
Со мной он тогда обошелся дружелюбно и напомнил "о юношеской нашей шалости в 1819 или 1820 году, когда по моему наущению мы запрягли лошадь, в прекрасную детскую коляску, им только что подаренную моей меньшей сестре; с лошадью мы не умели справиться, она понесла и разбила в дребезги коляску, от чего мне порядочно досталось от моего отца".
Мать моя, с неразлучной при ней Екатериной Ивановной Леруа, возвратилась во Флоренцию в начале января 1837 года. Вскоре приехала туда же, сестра моя Елена Дмитриевна, с дочерью Лили. Жизнь наша шла тем же порядком, как и прежде, до конца февраля, когда приблизилось время родов моей жены.
Все подробности и само знаменательное 24-е февраля, до сей поры, - остаются в памяти моей, как будто дело шло о вчерашнем дне, и через 17 лет, "эра 28 февраля 1837 года" сливается с другой, потрясшей нас обоих, "26 марта 1854 года", в Рязани неожиданностью катастрофы, когда обожаемой нашей Анетины не стало.
Вечером, накануне того дня, жена решилась удалить мучивший ее зуб, операция эта была, быстро и удачно исполнена искусным зубным врачом, и она легла спать, не ощущая ничего особенного. Перед рассветом начались у неё настоящие боли, но с перерывами; таковые, временные, были у неё и накануне.
Наша Аленушка поспешила разбудить меня, а я, по предварительному с графиней Авророй Осиповной (здесь жена брата Дмитрия Петровича) условию, отправился разбудить ее; она не замедлила прибыть к нам, где уже была у нас наготове акушерка Санти, и часа через два все благополучно кончилось.
Все это время я стоял в соседней комнате. Вскоре я услыхал первый крик моей Анны. Я вбежал в комнату жены и она первая пожелала обнять меня, - с разрешения авторитетных распорядительниц - невестки моей и акушерки. Я подошел к жене и крепко обнял ее; но Аврора Осиповна, тотчас же заявила, что "довольно", и я бросился вниз разбудить мою мать (которую намеренно не хотели беспокоить) столь счастливой вестью.
Она встала и попросила меня "отправиться в соседнюю нам церковь Сан-Микеллино и там распорядиться, чтобы зажгли свечи на престоле", воздвигнутом во имя св. мученицы Филомены. Признавая "заступничество о нас угодников Божьих", причисленных к лику святых западной церковью я охотно исполнил желание матери моей.
Весь дом был на ногах, особенно переполошилась добрейшая наша Екатерина Ивановна Леруа; но при всех своих редких качествах, Екатерина Ивановна, всегда была немного ворчуньей, да и вообще, она была немного склонна к критике многого происходившего в семейной нашей сфере: "to find fault with wary thing" (здесь за что не стоит ее винить).
Опустил я также сказать, что, когда появились у жены легкие первоначальные схватки, то она, по совету матери моей, написала, заранее, конвертные адреса на имя своей матери, имевших возвестить тещу мою о рождении ее внука или внучки, так как уже потом, жене моей, не дозволено было бы писать, но чтобы мать ее, тем не менее, успокоилась насчет состояния здоровья своей дочери, видя ее почерк на конверте. Женская предусмотрительность изумительна!
Наша Анночка, при первом своем появлении в свет, была просто дурнушкой, - тощенькая, смугловатая, и с редкими, черными почти волосами, но тем не менее мать моя, по пристальном обозрении новой своей внучки, объявила нам "о разительном ее сходстве с ее дедом Жано Нарышкиным", этим любимым двоюродным братом матери моей.
Женщины владеют особенной способностью "определять физиономии новорождённого младенца и его сходство с таким-то или с такой-то", тогда как, для наших, мужских глаз, все младенцы подходят почти под один и тот же неопределенный образец мясистой, красной массы с морщинами.
Жена моя жаждала сама кормить дочь, и, несмотря на свою худобу, мало предвещавшую ей быть надежной кормилицей, она усердно и успешно принялась за дело. Восприемницей при купели была Екатерина Ивановна Леруа (не совратившаяся в католицизм), но заочно упоминали "кумой" Елизавету Ивановну Нарышкину, а "кумом", сына ее Алексея Ивановича.
Какой роскошной внешней обстановкой окружена была колыбель нашей Анночки! Из окон нашего 3-го этажа глаза разбегались по макушкам исполинских камелий, доходивших до 2-го этажа, густая зелень коих исчезала под массой цветов всех колеров и оттенков. Камелии сидели густыми куртинами и шпалерами вдоль четырех стен. В середине квадрата не переставал журчать днем и ночью фонтан, а через крыши, соседних, четырехэтажных палаццо, возвышался величественный купол Флорентийской соборной церкви.
Из сохранившихся у матери моей, преданий из ее прежнего русского быта, было то убеждение, что для ухода за новорожденным, нянька английской нации необходима, как масло к каше, вследствие чего, поступила к нам некая мистрис Алисон, а Аленушка наша сошла на степень поднянюшки.
Появились вереницы чепцов и платьиц для новорождённого бэби, с вычурными вышивками гладью и рельефом, с кружевами, блондами, с бантами и кокардами из лент разных колеров, и шёлковая мантилья для гулянья, подол коей волочился по полу.
Всякая женщина из нашего семейства считала обязательным принести свою дань нарядов для нашего бэби, сделавшегося центром бесконечной возни и приятных забот, - всех этих добрейших дам; тут была "пища для женской деятельности", и шелест платьев то и дело что отзывался по узкой и крутой внутренней лестнице, ведущей к нам.
Редко удается младенцу родиться под столь счастливой планетой, как родилась наша Анна.
И когда, после 23-х лет отсутствия, я снова очутился на этой половине палаццо (ныне принадлежащего моему племяннику графу Дмитрию Петровичу), я только раз попытался войти в эту комнату, свидетельницу пережитого счастья.
Я прикоснулся к ручке двери, и замок издал тот же, столь известный мне скрип, точь-в-точь, как и прежде; я вступил в комнату, никем тогда незанятую, и все прошедшее восстало передо мною как в живой действительности: стены с росписью и прочие все предметы были те же, что и за четверть века перед тем. Испытание было выше сил моих: я убежал, и в ту комнату, где родилась наша Анна, я более никогда не заглядывал.
Оправившись от родов, жена моя, вся сосредоточилась в дочери, и большую часть времени мне приходилось одному "гранить" мостовую.
В Страстную Пятницу (римско-католическую) я отправился с немцем Рейхенбергом (дядькой братниных сыновей) в соседний городок Прато на весьма любопытное зрелище. В этот день, или точнее сказать, в эту ночь, совершалась бывающая издавна, через каждые три года процессия, сюжетом которой есть "погребение Спасителя".
Местные обыватели наряжаются древнеримскими всадниками со знаменами, на которых изображены буквы S. P. Q. R., т. е. "Senatus populus que Romanus" (Сенат и народ Рима) и разделяются на взводы, каждый из последних, - в две шеренги, со своими офицерами впереди.
Все лошади этой конницы раскованы, а улицы усыпаны толстым слоем песка, чтобы лошади не скользили. За конницей тянутся "братства" (confraternità), по два человека в ряд, поющие псалмы, а впереди каждого братства несется крест огромных размеров. Братства не составляют монашеских орденов, а только "корпорацию благочестивых людей" из всех сословий, собирающихся на молитву, в определенное для того время.
Когда они в сборе, братья эти носят длинную рясу, перепоясанную верёвкой, и капюшон, закрывающий все лицо как маска, с маленькими прорезами для глаз. В заключение всей процессии, на плечах несут картонное или гипсовое изображение, лежащего как бы во гробе Спасителя, в натуральную величину; фигура лежит на доске и потому вся видна. За нею несут статую или, правильнее сказать, куклу, изображающую Пресвятую Богородицу в траурном платье.
На нашей Страстной неделе (прошу не забывать, что нить событий относится к весне 1837 года) я поехал говеть в Ливорно один; но и это мое говение было "не из примерных", хотя я и сохранял пост.
Причащался я св. Тайн в первый день Пасхи и был в дворянском мундире со своим польским крестом и турецкою медалью, что произвело большой эффект на собравшуюся в церкви греческую колонию, и церковные старшины попросили меня стать на более почетное место - возле них.
Теперь несколько слов "по театральному отделу".
Великим постом, пошла в первый раз, на сцене главного театра Флоренции Lа Pergola, новая опера Доницетти "Марино Фальеро": сюжетом, первоначально заимствованным из поэмы лорда Байрона.
Сюжет этот, был для всех итальянцев "национальным", с намеками на "угнетение черни венецианской аристократией", и в самой пьесе заговорщики, осужденные на смерть, в том числе и сам дож Фальеро, выставлены "мучениками за всеобщую свободу".
По этой причине, кроме музыкального достоинства, опера возбуждала сильный энтузиазм и была запрещена в итальянских австрийских владениях.
В марте 1838 года приехал во Флоренцию великий князь Михаил Павлович. Брат мой, я и все прочие, находившиеся там русские представлялись его высочеству; в том числе и Николай Иванович Ершов, брат лейб-гусарского Ивана Ивановича. Великий князь обошелся весьма ласково со всем, с иными даже фамильярничал, в том числе и с моим братом, но со мною был лаконичен и сух, по милости, вероятно, небитых мною окон в 1830 году в Петербурге.
Первый визит великого князя был к принцу Монфору (Жерому Бонапарту, бывшему некогда Вестфальским королем), - второй визит, великого князя Михаила Павловича, был к моей матери.
При входе его к нам в дом, его узнал кривоногий камердинер мой Габриель, помнивший прежнее посещение его высочества, когда мы еще жили в 1819 году в наемном доме на площади Сан-Феличе, в каковое время, Габриель, был у нас буфетным мальчиком. Он поцеловал руку его высочеству и впоследствии гордился сим случаем.
К сожалению, меня в то время не было дома; а когда я возвратился, мать моя передала мне, что в разговоре своем с великим князем она сказала ему, что "жена, моя недавно перед тем разрешилась от бремени, и что если бы его высочество приехал поранее, то она просила бы его сделать нам честь быть восприемником моей дочери", и что на это великий князь отвечал с любезностью, что "он непременно исполнил бы таковое ее желание".
В честь его высочества, театр Перголо, который он посетил, был иллюминован "a giorno"; но должно быть, Тосканского двора не было в то время во Флоренции, и потому, никаких празднеств, по случаю приезда великого князя, не было.
Продолжение следует