Виталик влетел на кухню и одним движением смахнул с блюда колбасную нарезку обратно в пакет.
— Ты чего творишь? — Лариса чуть нож не выронила.
— Это что? — он потряс пакетом перед её лицом. — Это ты на стол ставить собралась? Мне тридцать пять лет исполняется, не пятнадцать. Люди придут, а тут — «Докторская» за сто восемьдесят рублей кило.
— За двести девять, — машинально поправила Лариса. — По акции брала, обычная цена триста сорок.
— Вот именно. По акции. Ты вообще понимаешь, кто сегодня придёт?
Лариса понимала. Виталик уже третью неделю рассказывал про Серёгу Маслова, который открыл автосервис и теперь «в шоколаде», про Димона из логистики, который каждый год на море летает, про Костяна с женой — те машину поменяли в прошлом году. Все эти разговоры она слушала молча, потому что знала: муж к чему-то ведёт. Виталик никогда просто так не рассказывал про чужие успехи.
— Серёга обещал меня к себе взять, — наконец выложил он за неделю до дня рождения. — Мастером-приёмщиком. Но ему нужно понять, что я нормальный мужик, а не неудачник какой-то. Поэтому отметим по-человечески.
«По-человечески» в понимании Виталика означало: позвать десять человек, накрыть стол как в ресторане и сделать вид, что они живут не в ипотечной однушке на окраине, а минимум в трёхкомнатной квартире в центре.
— Виталь, у нас двадцать восьмого платёж по ипотеке, — напомнила тогда Лариса. — Тридцать семь тысяч. И за коммуналку ещё не платили.
— Ну и что? Заплатим потом.
— Потом — это когда? Пеня капает.
— Лар, ты можешь один раз не скупиться? Мне тридцать пять лет, понимаешь? Это серьёзная дата. И если всё выгорит с Серёгой, я буду нормально зарабатывать, и никаких проблем с ипотекой не будет.
Лариса тогда промолчала. Она работала бухгалтером в строительной фирме, получала сорок восемь тысяч, и из этих денег двадцать три уходило на её долю ипотеки — они так договорились, пополам. Только Виталик свою половину платил через раз, а последние четыре месяца вообще не платил, потому что «временные трудности». Он уволился с завода в марте, сказал, что надоело горбатиться за копейки, и с тех пор перебивался случайными заработками: то машину кому-то перегонит, то шкаф соберёт по объявлению.
— Убери это, — Виталик швырнул пакет с колбасой на подоконник. — Заказывай доставку. Мясную тарелку, сырную, канапе всякие.
— На какие деньги?
— На карту закинь.
— На мою карту? — Лариса посмотрела на мужа так, будто он предложил ей ограбить банк.
— Ну а на чью? У меня сейчас минус.
— У тебя всегда минус.
— Лар, не начинай, — он скривился. — Гости через два часа. Я не собираюсь краснеть из-за твоей дешёвой колбасы.
— А из-за чего ты собираешься краснеть? Из-за того, что мы ипотеку еле тянем? Или из-за того, что ты пятый месяц не работаешь?
Виталик подошёл вплотную и заговорил тихо, почти шёпотом, как делал всегда, когда злился по-настоящему:
— Ты специально, да? Специально хочешь всё испортить? Я тебе объяснил: Серёга — это шанс. Нормальная работа, нормальные деньги. Если он увидит, что мы живём как нищие, он меня не возьмёт. Ему нужны люди с понтом, понимаешь? Успешные.
— Понт — это когда есть чем понтоваться, — Лариса вернулась к огурцам. — А когда понта нет, а ты его изображаешь — это называется враньё.
— Не умничай.
Он дёрнул её за локоть, и нож со стуком упал на разделочную доску.
— Дай телефон. Я сам закажу.
— Нет.
— Лар, я серьёзно.
— И я серьёзно. На моей кредитке долг двадцать тысяч. Я плачу проценты каждый месяц. Я не собираюсь влезать ещё глубже ради твоих понтов перед Серёгой.
Виталик смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Ты совсем обалдела? — спросил он почти удивлённо. — У меня день рождения. Придут люди. И ты говоришь мне, что не дашь денег на нормальный стол?
— Я говорю, что стол — вот он. — Лариса показала рукой на разложенные тарелки. — Нарезка, салат оливье, картошка в духовке, селёдка под шубой. Всё свежее, всё нормальное. Если твоим друзьям этого мало — пусть скидываются.
— Моим друзьям? — он даже засмеялся, нервно и зло. — Лар, ты вообще в курсе, как это работает? Я их позвал. Я именинник. Они должны прийти с подарками, а не скидываться на еду.
— Ну вот и пусть приходят с подарками. Чего ты переживаешь?
Виталик выдохнул, потёр лицо ладонями.
— Лар, — он понизил голос. — Ты пойми. Мне важно произвести впечатление. Если Серёга решит, что я неудачник — всё, конец. Он таких не берёт. У него принцип: команда должна выглядеть круто.
— А если бы у тебя всё было круто, ты бы к Серёге в автосервис просился?
Виталик сжал челюсти.
— Ладно, — сказал он неожиданно спокойно. — Хочешь меня опозорить — пожалуйста. Только потом не жалуйся, что денег нет. Если Серёга меня не возьмёт, я так и буду сидеть без работы. И виновата будешь ты.
— Я виновата, что ты пять месяцев работу не ищешь?
— Я ищу! Просто ничего нормального нет.
— А в «Пятёрочку» грузчиком — это ненормально?
— Ты меня грузчиком видеть хочешь? — он скривился. — Серьёзно?
— Я тебя работающим хочу видеть. Любым.
Они замолчали. Лариса слышала, как в комнате тикают часы, которые они купили ещё когда только въехали в эту квартиру — четыре года назад, полные надежд. Тогда казалось: ипотека — это временно, пять лет потерпим, а потом погасим досрочно и заживём. Виталик работал мастером на заводе, получал нормально, строил планы. Потом что-то сломалось. Не сразу, постепенно, но сломалось. Он стал раздражительным, недовольным всем подряд, начал жаловаться на начальство, на коллег, на зарплату. А полгода назад написал заявление и ушёл, не предупредив даже Ларису.
— Достало, — сказал тогда. — Не могу больше.
С тех пор «не мог» он много чего. Искать работу на заводе не мог — там все такие же бедняки. В офис не мог — образования нет. На стройку не мог — спина болит. В такси не мог — машина старая, только позориться.
А Лариса могла. Вставать в шесть утра, ехать через весь город на работу, сидеть с цифрами до вечера, возвращаться и готовить ужин, потому что Виталик «устал» — от чего, непонятно.
— Где твой телефон? — спросил он внезапно.
Лариса инстинктивно прижала руку к карману джинсов.
— Зачем?
— Дай сюда.
Он шагнул к ней, и Лариса отступила, упёршись спиной в холодильник.
— Виталь, отойди.
— Лар, не тупи. Дай телефон, я закажу еду, ты потом отдашь. Через неделю Серёга меня возьмёт, аванс получу — сразу верну.
— Ты мне три месяца назад обещал за свет заплатить. До сих пор не заплатил.
— Это другое. То мелочь была, а тут серьёзное дело.
Он попытался залезть ей в карман, и Лариса оттолкнула его руку.
— Не трогай.
— Лар!
— Я сказала — нет.
Виталик отступил на шаг, лицо стало красным — не от смущения, от злости.
— Знаешь что? — сказал он. — Ты меня бесишь. Реально бесишь. Я с тобой семь лет прожил, а ты мне в день рождения жадничаешь какие-то копейки.
— Какие-то копейки — это моя кредитка. С моими долгами.
— Наши долги, Лар. Наши. Мы женаты.
— Ипотека тоже наша. Только платить её почему-то я одна.
— Временно!
— Пятый месяц временно.
Виталик схватил со стола вилку и с силой воткнул её в столешницу. Лариса вздрогнула, но промолчала. Она знала: это его способ показать, какой он злой. Бить он не бил — ни разу за семь лет. Орал, швырял вещи, хлопал дверьми, но руки не распускал. Хотя иногда ей казалось, что это только потому, что она не давала повода. Всегда уступала, всегда соглашалась, всегда шла навстречу. А сейчас вот не пошла — и что?
— Последний раз спрашиваю, — Виталик тяжело дышал. — Дашь телефон или нет?
— Нет.
— Ладно.
Он развернулся и вышел из кухни. Лариса слышала, как он роется в коридоре — в её сумке, судя по звукам. Она метнулась туда и увидела, как он вытаскивает из бокового кармана её старый кошелёк.
— Эй!
— Тут карта есть? — он открыл кошелёк, высыпая на пол мелочь и чеки.
— Там ничего нет. Карта в телефоне, привязана.
— Тогда давай телефон.
Он сделал шаг к ней, и Лариса попятилась.
— Виталь, ты чего творишь?
— Я творю? Я день рождения хочу отметить по-человечески. А ты устраиваешь цирк.
— Цирк — это когда человек без работы хочет шиковать на чужие деньги.
Что-то изменилось в его лице. Он сузил глаза, и Лариса поняла: сейчас будет плохо.
— На чужие деньги? — переспросил он тихо. — Ты мне — про чужие деньги?
— А что не так?
— Я, между прочим, тоже в эту квартиру вложился. Первоначальный взнос — помнишь? Четыреста тысяч.
— Двести. Половину твоя мать дала.
— Какая разница? Квартира на двоих оформлена. И деньги, которые ты зарабатываешь — тоже общие. По закону.
Лариса смотрела на него и не узнавала человека, с которым прожила семь лет. Когда они познакомились, Виталик был весёлым и лёгким, всё время шутил, легко относился к деньгам — своим и чужим. Тогда это казалось щедростью. Сейчас Лариса понимала: это было не щедростью, а безответственностью. Он никогда не копил, не планировал, не думал о завтра. Жил одним днём — а расхлёбывать последствия приходилось ей.
— Виталь, — сказала она устало. — Давай так. Стол накрыт. Хочешь — зови своих друзей. Не хочешь — не зови. Но денег на доставку из ресторана я не дам.
— А я и не прошу, — он усмехнулся. — Я возьму.
Он сунул руку ей в карман так быстро, что Лариса не успела среагировать. Телефон оказался у него в руке.
— Отдай!
— Пароль какой?
— Отдай телефон!
Она попыталась выхватить, но он поднял руку выше — она не доставала. Виталик был на голову выше, и сейчас это было не мило, а унизительно.
— Пароль, — повторил он.
— Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
Лариса остановилась. Посмотрела на мужа — на его покрасневшее лицо, на руку с её телефоном, поднятую как знамя победы. И вдруг почувствовала странное спокойствие. Как будто смотрела на всё это со стороны — на тесную прихожую с обшарпанными обоями, на мужа в растянутой футболке, на себя в фартуке с пятном от свёклы.
— Ладно, — сказала она. — Пароль шесть-три-ноль-девять.
Виталик удивлённо моргнул — не ожидал, что она сдастся так легко.
— Что, передумала?
— Нет. Просто поняла кое-что.
Она сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок у кухонной двери. Прошла в комнату, вытащила из шкафа сумку.
— Ты чего делаешь? — Виталик стоял в дверях, всё ещё держа телефон.
— Ухожу.
— Куда?
— К маме.
— С ума сошла? Гости через полтора часа!
Лариса открыла шкаф, достала куртку, натянула кроссовки.
— Заказывай свою мясную тарелку, — сказала она спокойно. — Пароль у тебя есть.
— Лар, ты издеваешься?
— Нет.
Она прошла на кухню, открыла холодильник, достала контейнер с оливье и шубой.
— Эй! — Виталик рванулся за ней. — Ты чего творишь?
— Забираю то, что я готовила. Ты же не хочешь позориться дешёвой колбасой — ну вот. Теперь не будет никакой колбасы. Вообще ничего не будет. Заказывай, что хочешь.
Она сложила контейнеры в пакет, туда же убрала нарезку, которую он кинул на подоконник, достала из духовки противень с картошкой.
— Это ты тоже заберёшь? — голос у Виталика стал растерянным.
— Конечно. Я готовила.
— Лар, ты с ума сошла?
Она не ответила. Закрыла дверцу духовки, взяла пакет с едой, подхватила сумку.
— Телефон верни, — сказала спокойно.
— Нет.
— Виталь, телефон. Там мои рабочие контакты, банк, всё. Если ты с него что-то закажешь — я напишу заявление. Мошенничество.
Он смотрел на неё, пытаясь понять — блефует или нет.
— Ты бы не стала.
— Раньше — нет. Сегодня — да.
Что-то в её голосе заставило его поверить. Он бросил телефон на тумбочку.
— Забирай. И проваливай. Устроила истерику на пустом месте.
Лариса взяла телефон, положила в карман.
— Счастливого дня рождения, — сказала она и вышла.
Мама жила на другом конце города, в старой двушке, которую когда-то получил дед на заводе. Там пахло валерьянкой и старыми книгами, стояла продавленная тахта с вышитыми подушками.
— Случилось чего? — спросила она, открывая дверь.
— Можно у тебя переночевать?
— А Виталик?
— Виталик отмечает день рождения.
Мама посмотрела на пакет с контейнерами, на лицо дочери, и всё поняла без слов.
— Заходи. Чайник поставлю.
За столом Лариса рассказала всё — и про колбасу, и про телефон, и про Серёгу с автосервисом. Мама слушала молча, крутила в руках чашку.
— Я тебе ещё когда говорила, — сказала наконец. — Ещё когда вы только расписались. Не пара он тебе.
— Мам, ну начинается.
— А что не так? Ты всё везёшь — он на горбу сидит. Ты работаешь — он работу ищет. Ты ипотеку платишь — он планы строит.
— Он тоже платил. Раньше.
— Раньше и я молодая была. Сейчас-то он какой есть.
Лариса не стала спорить. Она и сама понимала: мама права. Просто признавать это было больно. Семь лет — не семь дней. За это время они столько всего пережили: ремонт своими руками, бессонные ночи над документами на ипотеку, мелкие радости и крупные ссоры. Она верила, что всё наладится. Что Виталик найдёт себя, перестанет метаться, станет тем мужчиной, которого она когда-то полюбила.
— Мне главное понять, — сказала мама, — ты надолго или переночевать?
— Не знаю.
— Так решай. Если надолго — вещи забрать надо. Если переночевать — завтра с утра возвращаться и мириться. Третьего не дано.
Лариса положила голову на руки.
— А если я не хочу мириться?
— Тогда развод. Квартиру делить. Он свою долю потребует — имеет право.
— Знаю.
— И что?
— Не знаю.
Мама встала, погладила её по голове — как в детстве.
— Ложись. Утро вечера мудренее.
Лариса легла на тахту, но уснуть не могла. Телефон показывал одиннадцать вечера — гости, наверное, уже пришли. Или не пришли? Она представила, как Виталик открывает дверь Серёге и Димону, как ведёт их на кухню, а там — пустой стол. Ни оливье, ни шубы, ни даже дешёвой колбасы. Только грязная посуда в раковине и вилка, воткнутая в столешницу.
Телефон завибрировал. Сообщение от Виталика: «Ты меня подставила. Люди пришли — стол пустой. Я сказал, что ты заболела, пришлось в кафе всех вести. На твою карту записал, сама виновата».
Лариса перечитала сообщение дважды. Потом открыла банковское приложение и проверила карту.
Минус сорок три тысячи двести рублей.
Она закрыла глаза. Сорок три тысячи. Это почти её зарплата. Это ипотечный платёж плюс коммуналка. Это три месяца отдавать, экономя на всём.
Телефон снова завибрировал. Голосовое сообщение.
— Лар, — голос Виталика звучал пьяно и развязно. — Ты думала, меня опозорила? А я всех в «Баклажан» повёл. Сидим, отмечаем. Серёга сказал, что уважает — типа, не каждый так может, с размахом. Так что спасибо тебе. Без тебя даже лучше получилось. Пацаны смеются, говорят — повезло мне с женой, деньги даёт на гулянки. А ты там сиди у мамки, обижайся. Целую.
Лариса слушала и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Не сердце — скорее та последняя ниточка, которая связывала её с надеждой. С верой в то, что Виталик изменится, повзрослеет, поймёт.
Она открыла контакты и нашла номер — тот, который сохранила полгода назад, когда подруга Катька разводилась и делилась опытом.
«Алексей Петрович, адвокат по семейным делам».
Лариса посмотрела на экран, потом на потолок маминой комнаты с трещиной в углу.
— Утром позвоню, — сказала она вслух.
Утром телефон показывал семнадцать пропущенных и три голосовых. Лариса прослушала — везде одно и то же: сначала «вернись, поговорим», потом «ну ты и истеричка», потом «ладно, извини, погорячился». Классика.
Она позвонила адвокату.
— Развод с разделом имущества, — сказала она. — Ипотечная квартира, оформлена на двоих. Муж пять месяцев не платит.
— Платёжки сохранили? — деловито спросил Алексей Петрович.
— Все.
— Приезжайте, обсудим.
Мама стояла в дверях, слушала разговор.
— Решилась? — спросила, когда Лариса положила трубку.
— Кажется, да.
— Ну и правильно.
Она хотела что-то добавить, но Лариса остановила её жестом.
— Мам, только не говори «я же предупреждала».
Мама пожала плечами.
— Не скажу. Чайник ставить?
— Давай.
Они пили молча. Лариса смотрела на свои руки — руки, которые гладили рубашки Виталика, готовили ему ужины, мыли посуду после его друзей. Сколько часов она потратила на то, чтобы ему было удобно? А он за полгода даже ни разу пол не помыл — «не мужское дело».
— У меня к тебе просьба, — сказала она маме. — Можно я у тебя поживу? Пока квартира не продастся.
— Живи. Места хватит.
— Я буду за коммуналку платить.
— Ещё чего. Ты мне дочь.
Лариса улыбнулась — впервые за два дня.
— Спасибо.
— Да не за что благодарить. Я рада, что ты наконец-то глаза открыла.
— А я думала, ты расстроишься. Типа, семь лет — и всё зря.
Мама покачала головой.
— Лучше поздно, чем никогда. Отец твой, царство ему небесное, тоже не сразу человеком стал. Но он хотя бы работал и деньги в дом приносил. А твой только брал.
— Мам.
— Всё, молчу.
Через месяц Лариса подала на развод. Виталик орал в трубку, грозил, умолял, снова грозил. Присылал фотографии цветов, потом — скриншоты переписки с какой-то Настей, «чтобы ты знала, что я не один». Лариса заблокировала его номер.
Квартиру оценили в шесть миллионов. Минус остаток по ипотеке — три двести. Минус пеня за просрочки, которые накопились за время совместной жизни. Минус услуги риелтора. На выходе каждому полагалось около миллиона трёхсот.
— Я хочу два, — заявил Виталик на встрече у адвоката. — Она мне жизнь испортила.
— Не смешите, — спокойно ответил Алексей Петрович. — У вас нет подтверждённого дохода пять месяцев. Все платежи по ипотеке за это время делала моя клиентка. Плюс задокументированный случай несанкционированного использования её кредитной карты — сорок три тысячи двести рублей в ресторане «Баклажан».
— Это она сама разрешила!
— У меня есть скриншоты переписки, где вы пишете, что записали расходы на её карту «сама виновата». Хотите, чтобы суд это увидел?
Виталик затих.
В итоге сошлись на том, что Лариса выплачивает ему девятьсот тысяч — потому что он первоначальный взнос делал (точнее, его мать). Квартиру продали за пять семьсот — рынок просел. Лариса забрала остаток, сняла комнату рядом с работой и начала откладывать на первый взнос за свою однушку. Без Виталика, без мужа-именинника, без понтов.
Через полгода ей позвонила Катька.
— Слушай, ты не поверишь, — захлёбывалась она. — Помнишь Серёгу Маслова, который автосервис?
— Помню.
— Его закрыли. Налоговая пришла, нарыла что-то, сервис опечатали. Всех уволили, кто там работал.
— А Виталик?
— А Виталик, говорят, так туда и не устроился. Серёга его на следующий день после дня рождения послал. Типа, мужик, который за женой деньги на кафе собирает — не наш формат.
Лариса положила трубку и долго смотрела на стену своей съёмной комнаты — маленькой, с обоями в цветочек, зато своей. Потом достала из холодильника колбасу — «Докторскую», по акции, за сто девяносто девять — отрезала кусок и съела прямо так, без хлеба.