Мама ушла из жизни в субботу утром. В понедельник вечером свекровь София Павловна уже спрашивала по телефону:
— Ну и что нам теперь с её квартирой делать? Надо же думать о будущем!
Я стояла на кухне у окна. Смотрела на серое небо. Держала телефон. Не верила своим ушам.
Прошло ровно 48 часов. Мама ушла мгновенно. Ей было всего шестьдесят три. Мы должны были встретиться в воскресенье. Я собиралась приехать с пирогами. Она хотела показать новые фотографии из поездки в Суздаль.
Не успели. Не встретились.
Я ещё не могла поверить. Не принимала эту реальность. В холодильнике стоял её пирог с яблоками. Тот самый, что она испекла в пятницу. Принесла мне вечером. Сказала: «Серёже передай, он любит».
Я не могла зайти в её комнату в её квартире. Даже не открывала дверь. Ключи лежали у меня. Но я не могла. Больно было.
А свекровь София Павловна уже думала про квартиру. Про деньги. Про выгоду.
— София Павловна, — я перебила её. — Я вас не понимаю.
— Что не понимать-то? — удивилась она искренне. — Квартира же освободилась. Однушка в центре, тридцать восемь метров. Хорошие деньги можно выручить. Миллионов семь минимум. Или Серёже отдать, пусть сдаёт. Доход стабильный, тридцать тысяч в месяц точно.
Серёжа — мой муж. Ему тридцать пять. София Павловна — его мать. Ей пятьдесят девять.
Я молчала. Пыталась переварить услышанное. Цифры. Расчёты. Доход.
— Слушай, Лизонька, — продолжила свекровь уже более мягким тоном. — Я понимаю, горе и всё такое. Но жизнь продолжается. Надо решать практические вопросы.
— София Павловна, — я еле сдерживалась. — Мама ушла два дня назад. Два дня.
— Ну и что? Время не ждёт. Сейчас рынок недвижимости нестабильный. Цены скачут. Надо действовать быстро, пока не упали. Может, к оценщику съездим на этой неделе? Я знаю хорошего специалиста, он нам скидку сделает.
Я повесила трубку. Просто нажала красную кнопку. Руки тряслись. Дыхание перехватило.
Серёжа сидел в комнате на диване. Смотрел хоккей по телевизору. Ел чипсы. Кричал на экран. Переживал.
А я переживала за маму. Про то, что её больше нет.
— София Павловна только что звонила, — сказала я, стоя в дверях. — Про мамину квартиру спрашивала. Про оценщика говорила.
— Ну да, — кивнул он, не отрываясь от экрана. — Она мне тоже утром говорила. В восемь позвонила. Разбудила даже. Логично же. Квартира пустует, коммуналку платить надо. Надо что-то решать. Деньги на ветер выбрасывать глупо.
— Серёж, мама ушла два дня назад.
— Я знаю, — он наконец посмотрел на меня. Раздражённо. Как будто я мешала ему смотреть важный матч. — И что? Это что-то меняет? Квартира же не исчезла. Её надо оформлять.
Я посмотрела на него. Внимательно. На мужчину, за которого вышла семь лет назад. На человека, с которым планировала детей. Дом. Будущее. Старость.
— Логично? — переспросила я тихо. — Мама ушла в субботу. Сегодня понедельник. Прошло два дня. Сорок восемь часов.
— Лиз, ну не надо так, — он вздохнул тяжело. — Мама просто практичная женщина. Она всю жизнь такая. Она не хотела тебя обидеть. Просто думает наперёд. Она же экономист по образованию.
Серёжа пожал плечами. Сунул в рот чипсину. Захрустел.
— Ну, рано или поздно всё равно придётся этим заниматься. Какая разница — сейчас или через месяц? Результат один. Лучше сразу разобраться.
В этот момент я поняла. Я замужем за человеком, который не понимает элементарных вещей. Для него квартира важнее, чем моё горе. Деньги важнее, чем уважение к памяти.
Я вышла на балкон. Закрыла дверь плотно. Позвонила подруге Кире. Мы дружили с института. Двенадцать лет знакомы.
— Лиз, что случилось? — она сразу услышала по голосу.
Я рассказала. Про звонок. Про цифры. Про оценщика. Про семь миллионов и тридцать тысяч дохода. Задыхалась от слов.
— Лиз, — сказала Кира медленно, с паузами. — Это ненормально. Совсем. Это какое-то откровенное хамство. Это за гранью приличия.
— Я не знаю, что делать. Серёжа на её стороне. Я чувствую себя преданной. Одинокой.
— Слушай меня внимательно, — голос Киры стал твёрдым. — Просто держись от них подальше сейчас. Максимально далеко. Скорбь — это личное. Твоё. Не давай им лезть в твою боль. Не давай использовать твоё горе. Береги себя.
— Спасибо. Спасибо, что выслушала. Спасибо, что понимаешь.
— Приезжай, если хочешь. Поживёшь у меня. Отвлечёшься.
— Нет. Я справлюсь.
Я положила трубку. Стояла на балконе. Смотрела на город внизу. Плакала.
Во вторник утром я проснулась рано. В шесть. Не спала толком всю ночь. Ворочалась. Думала о маме. О её последних словах по телефону в пятницу: «Лизонька, отдыхай. Не работай слишком много».
Серёжа лежал рядом. Храпел спокойно. Раскинул руки. Занимал половину кровати.
Я пошла на кухню. Заварила кофе. Крепкий. Села у окна на подоконник. Смотрела на рассвет. Думала о маме. О том, как она пекла пироги по воскресеньям. Как смеялась заразительно. Как говорила всегда: «Лизонька, главное — чтобы рядом были хорошие, честные люди. Остальное неважно».
Хорошие люди. Честные. Я вспомнила вчерашний звонок Софии Павловны. Оценщик. Доход. Семь миллионов.
В девять утра раздался звонок в дверь. Резкий. Настойчивый. Длинный. Кто-то держал кнопку.
Я открыла. На пороге стояла София Павловна. В руках у неё была большая кожаная папка с документами. Блестящая. Дорогая. Она была при полном параде: серый деловой костюм, чёрные лодочки на шпильке, макияж безупречный, волосы уложены. Как будто шла на важную встречу. На переговоры.
— Привет, Лизонька! — бодро сказала она с широкой улыбкой. — Не разбудила? Давай сядем, обсудим план действий. У меня список есть.
Я стояла в дверях. Босая. В домашней футболке. Молчала. Смотрела на неё. На её деловой вид. На папку с документами.
— Ну что встала истуканом? — она уже начинала раздражаться. — Пусти меня уже. Холодно в подъезде. Чай поставь, печенье какое-нибудь. Поговорим по-взрослому, без эмоций.
Я список составила подробный — что нужно сделать, в какие инстанции обратиться, какие справки собрать. Опыт у меня есть. Когда моя мать ушла, я всё сама быстро оформила. За месяц управилась.
— София Павловна, — я набрала воздуха полной грудью. — Уходите.
— Что? — она не поняла.
— Уходите из моего дома. Сейчас же.
— Ты чего, Лизка? Ты в своём уме? Я же помочь хочу! Разобраться во всём!
— Вы хотите разобраться в МОЕЙ квартире. Это отвратительно.
Свекровь нахмурилась. Выпрямилась. Голос стал жёстче.
— Слушай, деточка, я столько лет прожила. Знаю, что надо делать в таких ситуациях. Сидеть и рыдать — это глупо и непродуктивно. Надо решать вопросы. Иначе потом хуже будет.
— София Павловна, — я смотрела ей в глаза спокойно. — Если вы ещё раз заговорите про квартиру в ближайший месяц, я перестану с вами общаться. Навсегда. Это не угроза. Это обещание.
— Ах так? — она выпрямилась ещё больше. Глаза сузились. — Ну-ну. Посмотрим, что Серёжа скажет! Серёжа об этом узнает! Я сыну всё расскажу!
— Серёжа уже знает. Он дома. В комнате. Зовите его.
Она развернулась на каблуках. Ушла, громко хлопнув дверью. Я слышала, как она спускается по лестнице. Стучит каблуками. Что-то бормочет себе под нос.
Серёжа вышел из комнаты через минуту. Лицо кислое. Брови нахмурены.
— Зачем ты нагрубила моей маме? Она мне уже позвонила.
— Я не грубила. Я сказала правду.
— Она хотела помочь! От чистого сердца!
— Помочь с чем, Серёжа? С маминой квартирой? С получением денег?
— Лиз, ты неадекватная сейчас. Горе затмило разум. Ты не понимаешь, что говоришь.
Я посмотрела на него. Внимательно. Я всё поняла.
— Знаешь, — сказала я тихо, но твёрдо. — Когда человек теряет близких, он видит, кто рядом. Ты сейчас переживаешь не за меня. Не за моё горе. Ты переживаешь, что мама обидится. Что я ей нагрубила.
— Она моя мать! Я не позволю её оскорблять!
— А моя мама заслуживает уважения даже после того, как её не стало. Минимального уважения. Элементарного приличия.
Серёжа молчал. Смотрел в пол. Потом сказал, не поднимая глаз:
— Ладно. Извини. Мама погорячилась. Я с ней поговорю.
Но я видела. Слышала. Он не понимал, в чём проблема. Для него это была просто ссора. Недоразумение. Бытовой конфликт.
Среду я провела в тишине. Одна. Разбирала мамины вещи. Платья. Книги. Фотографии. Плакала. Вспоминала.
Нашла её записную книжку. Открыла. Там были телефоны подруг. Коллег. Наш домашний телефон.
Я сидела на полу в её комнате. Держала книжку. Рыдала.
В четверг вечером позвонила София Павловна. Я увидела имя на экране. Не взяла трубку. Серёжа сидел рядом на диване. Посмотрел на меня с укоризной, покачал головой, но промолчал.
Через пять минут пришло сообщение от свекрови: «Лиза, давай без обид. Я правда хотела помочь. Может, встретимся завтра, поговорим спокойно? »
Я не ответила. Удалила сообщение.
В пятницу Серёжа пришёл с работы поздно. Около десяти вечера. Мрачный. Злой. Хлопнул дверью. Швырнул сумку.
— Ты игнорируешь мою маму. Не берёшь трубку. Не отвечаешь на сообщения. Она думает, ты её ненавидишь.
— Твоя мама плачет, потому что не получила доступ к квартире, — ответила я спокойно. Я сидела на кухне. Пила чай.
— Да не о квартире речь вообще! — он повысил голос. — Она за тебя переживает! Хочет поддержать! Помочь!
— За меня? — я усмехнулась горько. — Серёжа, послушай себя. Она за все эти дни ни разу не спросила, как я держусь. Как я себя чувствую. Нужна ли мне помощь с чем-то. Ни разу. Только про оценщика, наследство, деньги и сроки.
— Потому что это её способ заботы! — он стукнул кулаком по столу. — Она так воспитана! Она практичный человек! Она не умеет по-другому!
— Это не забота, Серёжа. Это жадность. Бесчувственная, откровенная, голая жадность.
— Ты перегибаешь палку! — он покраснел. — Обвиняешь мою мать в жадности! Женщину, которая тебя всегда принимала!
— Она принимала меня, пока я была удобной. А сейчас удобной оказалась квартира моей мамы.
— Это низко! Это подло! Ты несправедлива к ней!
— Я честна. Наконец-то честна.
Мы поругались. Серьёзно. Громко. Кричали. Он кричал, что я неблагодарная дрянь. Что его мама всегда мне помогала. Возила на дачу. Вязала носки. Что я из мухи слона делаю. Что все так делают. Что надо думать о будущем.
Я сидела. Слушала. Молчала. Потом сказала тихо:
— Уходи к матери. Ночуй у неё. Мне нужна тишина. Прямо сейчас.
Он хлопнул дверью. Ушёл.
Я осталась одна. Села на кухне. Выпила чаю с маминым пирогом. Думала.
Поняла: я не хочу жить с человеком, который не чувствует элементарного. Который в момент горя думает про деньги. Который защищает жадную мать вместо того, чтобы поддержать жену.
В субботу утром, ровно через неделю после того, как мама ушла, я встала рано. В семь. Я приняла решение.
Я собрала вещи Серёжи. Методично. Спокойно. Без эмоций. Сложила в три большие коробки. Подписала маркером: «Серёжа. Забрать». Поставила в прихожей у двери. Аккуратно.
Он вернулся вечером. Часов в восемь. Открыл дверь своим ключом. Зашёл. Увидел коробки у порога. Замер. Побледнел.
— Это что такое? — кивнул на них. Голос дрожал.
— Твои вещи. Забирай.
— Ты серьёзно? Ты гонишь меня?
— Более чем серьёзно.
Он молчал. Смотрел на коробки. Потом на меня. Потом снова на коробки.
— Если я уйду, — сказал он медленно, — вернуться будет нельзя. Ты понимаешь?
— Знаю. Я подумала об этом. Решение принято.
— Ты бросаешь семь лет брака из-за одной ссоры?
— Я освобождаюсь от человека, который не поддержал меня, когда было труднее всего. Это разные вещи.
Он взял коробки. Одну за одной вынес в подъезд. Вернулся последний раз. Встал в дверях.
— Пожалеешь, — сказал он тихо.
— Может быть. Но жить с тобой дальше я бы пожалела точно.
Он ушёл. Я закрыла дверь. Повернула ключ. Выдохнула.
Почувствовала облегчение. Впервые за неделю.
София Павловна звонила ещё месяц. Каждые три дня. Я не брала трубку. Сбрасывала. Потом звонки прекратились.
Мамину квартиру я оформила на себя. По закону. Без проблем. Сдала молодой паре с ребёнком. Деньги от аренды перечисляю в приют для бездомных животных. Мама любила кошек. Всегда подкармливала дворовых.
Я живу одна. Спокойно. Тихо. Без людей, которые в горе думают про выгоду.
Серёжа женился через год. На Наташе. У неё двухкомнатная квартира в новостройке. Его мама София Павловна довольна.
София Павловна узнала, что я сдаю мамину квартиру. Деньги идут в приют для бездомных кошек. Серёжа написал: «Мама в шоке, что ты деньги выбрасываешь».
Я ответила: «Передай маме, что это мои деньги. И моя мама».
Больше он не писал. А я не жалею. Вообще.
Потому что лучше одной, чем с человеком, который через два дня после твоего горя спрашивает про оценщика.